Натан не спеша потягивается, разминая налитые во всех нужных местах мускулы. Срывает травинку и берет ее в рот. Довольно длительно грызет сочный стебелек мокрицы.

Моя бабуля собирала травы, и я их все наизусть знаю. Вот и двор усеян всякой полезной зеленью. Ухаживать некогда было, да и некому. В целом, тут, куда не ступи — сплошная благодать.

Натана я бы от всей души жгучей крапивой натерла. А еще лучше в заросли борщевика заманила, чтоб его самодовольная харя волдырями покрылась и перестала излучать сияние победителя.

— Яся у меня строгая и стеснительная. Боится сказать, что бойфренда пригласила в гости. Народ у вас сильно закомплексованный, не поймут или осудят. Да, Ясь? — вещает с наносным интересом. Словно и впрямь, ему важно мое мнение.

— Типа того, — брякаю, совершенно не подозревая чего от него ожидать.

— А вообще, мы скоро поженимся. Люблю — не могу. Так и хочется ее ….- толкает сквозь зубы и нарочно оставляет предложение не оконченным.

Всколыхнувшимися фибрами ощущаю, как на одну проблему становится больше. Другая, кажется, отпала, или….

Теряюсь в предположениях, что за оса укусила Натана, и чувствую, как тот самый писец, обнимает меня со спины.

Обескуражено округляю глаза. Язык присох к небу. Редко со мной случается словесный стопор, но Натану респект. Справился на «ура», ввергнув меня в состояние близкое к шоковому.

Высокий такой, мускулистый. Ни дать, ни взять, самый мужественный образец для, залайканного дрожащими девичьими пальчикам, сторис. На фоне неухоженного сельского пейзажа смотрится, как инопланетное существо, по ошибке залетевшее не в то столетие.

Взять, к примеру его смарт — часы и уличный туалет, а через два метра стоящий летний душ, обитый выгоревшей клеенкой. Не его это мир, и не его окружение.

Баба Сима, участковый, я — все не то.

Практически все присутствующие потрясены.

Полная катастрофа. Столько напряжения скапливается в воздухе, тронь и заискрит.

Яся учудила — Ясе и разгребать.

Хотя, на широкие плечи и прекрасно прокаченные бицепсы, очень даже заглядываюсь. Никто из моих знакомых привлекательными банками не блещет. Про поцелуи его думаю, глядя на бессовестные губы, растянутые в коварной белоснежной улыбке.

— А где свадьбу играть будете? — вклинивается в мои неправильные мысли участковый.

Натан проезжается пошлым взглядом по всем моим округлостям. В упор таращится на грудь. Протягивает языком по губам, якобы напоминая, что он с ней вытворял.

Каков подлец!

Сволочь!

Соски до сих пор пощипывает от, учиненного им, зверства.

Мало я ему вмазала. Надо было еще кипятком ошпарить. Бесстыжий!

Ситуация хреновей некуда. Чтобы я сейчас не сказала, он может выкрутить против.

— Ясенька — зайка, а если мы здесь свадьбу проведем… в деревне? — помигивает, словно спускает, заряженным злобой взглядом, курок, — Мне лично похер где. Главное, чтобы ты как можно скорей стала моей… И в горе и в радости. Навечно, — породистый кобель очень убедительно отыгрывает партию безумно влюбленного.

Мы с бабой Симой, естественно, замерли, ожидая того самого момента в постановке, где висящее на стене ружье, стреляет в конце драмы.

— Владыка сердца моего …. не торопись. К свадьбе нужно тщательно готовиться. У меня даже платья нет, — натянуто давлю, не разжимая губ.

— Вообще, нет ни какой проблемы. Телефон мне принеси и к вечеру будет платье, кольца и свадебный кортеж. с мигалками. Иу — иу-иу… думаю, еще браслеты парные заказать из драгметалла, — выбивает Мерехов с таким агрессивным нахлестом, что у меня холодок льется по всему позвоночнику.

Очень мелочно стебаться, когда я ему ответить не могу. Я, ведь, прекрасно понимаю, на что он намекает. Но здесь что-то нечисто, хотел бы сдать в полицию — сдал. Вот участковый водит изумленными глазами от меня к нему, но Натан отчего — то молчит.

Вижу, что мстит. Даже не догадываюсь — знаю. Избавится от цепи и так меня отчихвостит, мало не покажется. Голову ломаю, какого рода возмездие мне уготовано.

Буйвол неуправляемый, вот кто он. Может сотворить все, что угодно.

Ясяяя, как же тебя угораздило, так вляпаться?

Душок от ситуации аналогичный, неприятному амбре коровьей лепешки.

Ничего от него уже не хочу. Ни-че-го. Хочу, мирно свести все на нет и забыть. Не поможет он мне ничем, лишь усугубит.

— Куда торопишься, скорострельный ты мой, — разливаю елейным голоском. Толкаю руки по бокам бедер, и как могу, сохраняю образ тигрицы.

Боже, Яся, боже! Что же ты натворила?!!! Какого черта привлекла к себе, выманив его из табакерки.

Тьфу, ты!

Из авто его паршивого. Катился бы себе дальше.

— Жениться тороплюсь, вдруг раньше меня кто-то сорвет ядовитый цветочек.

Фигу ему что ли скрутить?

Пусть и не думает приближаться. Наглую рожу с ехидной ухмылкой в лохмотья расцарапаю. У меня, как у кошки, шерсть дыбом, от его завуалированных похабных ассоциаций.

— Лапушечек мой, репейничек приставучий, — кто бы знал чего мне стоит, держать на лице умиление глядя в развратный прищур и ехидный залом на губах, этого кавалера с орденом пошлой придури на всю грудь, — Ты ж прилип, как банный лист, к моей жо. сердцу моему. Вовек не оторвать, любимый. Вовек. Вон, как та цепь, лягу на твою шею и удушу в объятиях, — толкаю скоропалительно и тут бы впору зажмуриться, но я не жмурюсь. Постукивая босой ступней по земле, выбрасываю последний козырь из рукава, — Ключик — то у Захара, а его до завтра дома не будет. Как жаль. как жаль… сидеть тебе на цепи почти полные сутки.

Тяжко вздыхаю, приложив ладошки на грудь. В целом, прикрываюсь от той жадности, какой он обжигает трепещущие от волнений холмики.

— Да как это так! — возмутившись, участковый перебарщивает с диапазоном и слетает на фальцет. Откашливается и налегает с требованием на бабу Симу, пока что хранящую обет молчания, — Баб, Сим. Ты чего стоишь. Тащи сюда болгарку и фрезу потолще захвати. Такую, чтоб метал, как марлю, одним разом перепилит. Негоже, чтобы человек, будто он пес лишайный, на привязи маялся.

— Нету у нас болгарки. В пень иди корявый, без тебя разберемся, — осекает его добрые намерения бабуля.

— Агась, как нету — то. Дед твой вчерась сам лично мне хвастался, что ему внук по акции в интернете достойный агрегат выписал. Склероз что ли наведался в твою седую голову, мать? Не помнишь, чего у вас есть, а чего нет?

— Дед мой — трепло превостатейное. А ты, поди, зенки залил самогонкой и перепутал все?

— Да ты, Серафима Кондратьевна, выражения выбирай. Я уже вторую неделю ни-ни. Трезв был, как стеклышко.

— Трезвый он. Ишь ты! - баба Сима фыркает, — С тебя весь самогон через год выветрится. Не меньше… Нукась дыхни-ка

— Хуу — полицейский дает ей струю воздуха в лицо.

Мы с Натаном синхронно поднимаем брови и кривимся, перейдя в беззвучный режим наблюдения. Объективно говоря, мне и самой смешно.

— Ой, ой. чесноком — то как прет. Нажрался то, нажрался… От вампиров что — ль? Так, Николаша, ты сам упырь окаянный. Иди отсюдова. Иди давай, и не дыши на меня.

— То дыши, то не дыши. Определись уже, баб Сим.

Прыснуть бы и разоржаться, но в эту секунду решается моя судьба. К сожалению, зависит она от одного раздражающего и конкретного человека.

— Может, хватит ломать комедию. Сам бы давно сходил и принес, — Натан недовольно хрустит голосом, по всему устав созерцать рядовой сельский спектакль под названием «Баба Сима на тропе войны»

Я не ввязываюсь, потому что знаю наверняка — ее не переспоришь, не переговоришь и не испугаешь грозным ворчанием.

— А вот ты прав. Так я и сделаю. Обожди минутку, парень, — поддакивает участковый и завязав препираться, быстрым шагом устремляется к плетеной изгороди разделяющей наши дворы.

— Ах, еж, твою маковку! — всплеснув руками, баба Сима первым делом бросает на меня сочувствующий взгляд. Я и сама понимаю, что неминуемый крах не остановить. Заваренная мной каша, с каждой секундой становится гуще.