Ума не приложу как, но все же переключаюсь.

Заглянув к маме в комнату, вижу, что она проснулась. Подняв голову, помогаю ей попить. Даю лекарство, расписанное строго по часам. Не забывая улыбаться и бодро щебетать.

Потом иду на кухню и ставлю чайник на газовую конфорку. Пекло на улице и маму надобно обтереть. Постель поменять. Гречневый суп в блендере измельчить. Накормить.

Маму полностью парализовало после инсульта. Уже четыре года прошло с тех пор, как я стала за ней ухаживать. Как будто этого горя нам мало, теперь еще и…

— Ясенька … детка… беда… Яся. ой, беда, беда, беда, — Баба Сима с порога вопит и причитает, заламывая руки.

Запыхавшись от бега, падает на деревянный табурет и, смахнув с головы косынку, обтирает ей вспотевшее лицо.

Вздыхаю и боюсь спрашивать. У меня прям сердце колет от нехорошего предчувствия.

— Баб, Сим. Давай уже, — наливаю ей в стакан брусничного морса. Терпеливо жду, пока она его выпьет и внятно изложит, к чему весь переполох средь бела дня. Поводов беспокоиться куча. Выбирай любой.

— Яся. ох. Яся… этот хрен моржовый, участковый наш, чтоб у него хер — то отсох, как вспомню, как он Ирку — то свою по деревне топором гонял пьяный…

— Ба, ближе к теме, чего он учудил, — обняв за плечи, стараюсь успокоить взбудораженную старушку.

— Как чего… тебя разыскивает… ходит у всех выспрашивает, что, как, да почему из города сбежала. От, ирод поганый, чтоб ему самогон в горло не лез, чтоб у него хуй до конца дней на полшестого лежал, а Ирка гуляла со всеми дальнобойщиками, что к ней в кафе заезжают. Чтоб зазря не наговаривал на жену-то. Идишь мент, он и в Африке мент. По мне, так говно в проруби болтается и не тонет.

— Это кто это не тонет, Серафима Кондратьевна? Повторите — ка для протокольчика.

Оборачиваемся, вытаращив на вошедшего участкового четыре глаза. Розовый тюль порхает над его головой, как фата невесты.

Потрясенно молчу. Именно, глотаю со страху собственный язык. Потому, что страшно, что он заявился по мою грешную душу. Обнаружит прикованного цепью Натана и грозит Ясе Строгой, колония строгого режима.

— Что ж вы замолчали, Серафима Кондратьевна. По какому такому праву, полицейского при исполнении, так сказать, его прямого долга, говном кличите? — участковый обводит нас с бабой Симой хмурым взглядом из-под насупленных густых бровей. Чешет кулаком красный от, частых злоупотреблений спиртным, нос, больше похожий на поросячий пятак.

Ничего хорошего. Ничего.

Он до дикости напоминает мне отчима. Один в один. Тоже, кстати, носит погоны, но какой-либо маломальской честью не наделён.

У меня ноги подкашиваются. Приседаю на табурет, мелко вздохнув. Баба Сима принимается интенсивно растирать мне спину. Было бы неплохо залиться краской от волнений но, вместо этого, я бледнею и злюсь. От того, что верчусь волчком, что — то предпринимаю, но в итоге, все становится еще хуже. На мне мама, я сама по себе личность второстепенная.

Обидно до слез, что ничего не получается. Все идет наперекосяк.

— Ты, Николаша, к словам не цепляйся. Как, значит, это говно для удобрения почвы покупал у маво деда, так и нюхал его, и на язык пробовал. Хороший же навозец? — бойкая старушка, которой палец в рот не клади — откусит, хитро поглядывает на участкового, тот бедный мигом тушуется, обладая весом больше ста килограмм и животом напоминающим аквариум, не хилых размеров.

— Я ж и не спорю, что хороший. Растет все, как на дрожжах, — выколачивает, пыхтя и обтирая носовым платочком подпотевший лоб. Голубая рубашка потемнела от мокрых пятен на груди и подмышками, что смотрится крайне неопрятно. Да и запашок, так себе, вкупе с вонью его одекалона.

— Вот и я говорю. Хорошего человека, как того навоза, много не бывает.

С укором на нее гляжу, мол, не лучшее время гасить полицейского скабрезными шуточками.

— Ох, юлишь ты, Серафима Кондратьевна. Юлишь. Ну, дак, ладно, я ж не к тебе, а к Ярославне нашей распрекрасной.

Тяжко вздыхаю, но глядя ему в глаза, воинственно щурюсь.

— А по какому вопросу? — для убедительности еще и руки на груди скрещиваю. Нас на «слабо» не возьмешь. Отпираться буду до последнего. Верчусь на заднице, словно ее из — под низу подпекает. Не знаю куда руки деть, чем и выдаю волнение и нервозность.

Знает кошка, чье мясо съела. Вот и я знаю, какого черта лысого он приперся.

— Нам в отдел ориентировку принесли. Отца твоего разыскивают. Хотел вот спросить, когда в последний раз видела его, Ярослава премудрая.

— Неделю назад, перед тем как сюда приехать. Он нам вещи помогал в машину грузить, — нагло вру, будто креста на мне нет. Не моргаю, но пальцы за спиной скрещиваю. Вроде, как сказанное за ложь не считается.

— А звонил когда в последний раз?

— Никогда. Рад был он, от нас избавиться. Мама же лежачая, мешала ему…. всяких там разных в дом водить, вот я и перевезла ее на свежий воздух в бабушкин дом.

— Мгуму.., - жует мясистые губы и пишет что-то у себя в папочке, — Отношения, значит, у вас не ладились.

— Не ладились и что. Ты чего к девке-то пристал, она бедная из сил выбивается. Работает на заправке в ночную смену, за матерью больной ухаживает. Чего это? Чего? — баба Сима подхватывается и бульдозером прет на участкового, толкая внушительным бюстом за порог.

— Да, ничего я, баб Сим. Велено допросить, я и допрашиваю, — отбивается он, путаясь в тюли, как в розовой паутине.

Пока они препираются, дурнота ползет вверх по горлу. Сглатываю ее, сглатываю, но никак.

— Раз мать твоя супружеский долг не исполняет, с тебя спрошу…

Отчим валит меня на кровать, шаря по ногам. Задирает на мне худи. Трогает живот под спортивной майкой. Губы тянет намереваясь присосаться ко рту. Глаза у него возбужденные и бешенные, буквально, навыкат лезут из орбит. На белках красные прожилки виднеются. Воняет протухшей рыбой и горьким пивом, меня тошнит от запаха и омерзения. И передергивает от его прикосновений.

— Не бойся, дочка. Папка больно не сделает. Хорошо же будет… не ломайся, слышь… Папка тебя приласкает, так что как шелковая станешь….слышишь…

Я слышу, как гулко стучит мое сердце. Слышу, как трещит ткань на одежде. Слышу…

Воспоминания, как резко накатили, так и отступают.

С улицы доносится заливистый собачий лай. Что служит тому причиной, несложно догадаться. В открытые настежь окна отчетливо слышится затейливая брань. Брутально и со вкусом, Натан поливает взбеленившегося пса отборным матом, и я таких выражений никогда не слышала.

Не умен, но на ругательства подкован. И руки совать, куда не следует, мастер. Целуется, как не отрицай, он очень даже ничего. Вот именно, что ничего. Ничего, это не значит. Хам и подлец. Убила бы…

Не мог спокойно в бане посидеть, пока…

Пулей подрываюсь и выскакиваю, вслед за бабой Симой и участковым. Ускорившийся пульс тарахтит в ушах дробью. У меня, блин, перепонки ощутимо по слуховым проходам гуляют, так все колотится. Забываю надеть шлепанцы и мчусь по нагретой дорожке босиком.

Подошвы колет мелкими камушками, затем щекочет порослью травки.

Нет! Нет! Нет!

Кошмар! Это какой — то кошмар — кошмарище! Ущипните меня и я проснусь.

Писец!

Достигаю конечного пункта с опозданием.

Мысли путаются, словно пряжа в мотке. Бегут врассыпную, что мне их не поймать. Дышу, как загнанная лошадь, вдавив кисти в колени и согнувшись надвое.

— Ясенька — зайка, ключик мне принеси, а то я нечаянно себя приковал, — выталкивает мажористый упырь, обаятельно мне улыбаясь.

— А вы кто? Местных я всех знаю и родственников их, — с подозрением тянет участковый.

— Ясь, сама скажешь или мне доверишь, — грамотный стеб я слышу в каждой произнесенной им букве. Злобно сверкает зелеными глазами в мою сторону и потирает ладони. Что мне остается, кроме как, смотреть на стильного идола и дуть от негодования ноздри.