Реально трется.

Я попой крепко — накрепко впечатана в его пах. И член, даже не в возбужденном состоянии чувствуется через двое джинс.

— Ты голоден? — выпаливаю резко, мечтая его и себя переключить от всяких разных мыслей. Мы вчера сексом занимались и ничегошеньки не стерлось из памяти. Низ живота тянет и, интимные мышцы болят. И ё-мае, он мне лизал, как такое забудешь.

— Как волк. голодный, загрызу тебя, яблочная Царевна, и понадкусываю, — хриплый смешок вибрацией отзывается по всему позвоночнику. Вожу плечами, что бы растрясти впечатление, что я как льдинка таю в его сильных ладонях.

— Руки убери свои немытые, грызун, а то отраву для мышей в еду подсыплю, будешь знать, — ни капли не убедительно угрожаю.

Натану, естественно, как горох об стену. В одно ухо влетело и без свиста вылетело. Катнув ладонь по склону груди, ныряет в свободный вырез блузки и метится загробастать сразу обе. За что получает дождик из морса. Совсем немного плескаю в него сладкой розовой водички и попадаю, куда б вы думали, на обнаженный торс.

Выкрутившись из тесных объятий, вижу, что на нем спортивные шорты. Красивое тело загорелое, ладно скроенное. Загляденье, вот я и заглядываюсь, а не стоит.

Бицепсы шикарные и кубики потрясные.

Блин, Яся, отвернись. Но Яся перестает меня слушаться, так и пялится на великолепную мускулатуру наглеца. Особенно на темную дорожку волос, убегающую с пресса под резинку.

— А где помыть? — Натан смотрит так, словно догадывается, что за мысли бродят в моей дурной голове.

Я вот сейчас, совсем не умная. Где что растерялось и где это искать?

Ставлю свой спасительный графин, а пальцем тычу на табурет с тазиком и умывальник возле бани. Сокрушенно кривлю носом, так как воды я в умывальник не успела налить, а он со вчерашнего дня пустой.

— Чашку видишь, иди к ней, я сейчас принесу и полью.

Расходимся, я в дом за подостывшим чайником, а Натан к рукомойнику. Потом молча поливаю ему на шею тепленькой водичкой. На руки лью и подаю мыло.

— Как комары не тебя сожрали? — нафиг об том спрашиваю. Его что комары, что мошки побоятся кусать. Дикарь же, каких свет не видывал. Обходи стороной и не оглядывайся, если подмигнет.

— Василич, побрызгал чем-то, воняло, пиздец, но ни одна тварь не покусилась.

— А, понятно, — принюхиваюсь с к легкому шлейфу тройного одеколона и гвоздики, уже немного выветрилось верное средство от кровососущих, но не всё, — Ты почему не уехал? — интересуюсь о насущном, о том что не перестает тревожить, с тех пор, как об этом узнала.

Много о чем хочу спросить, но боюсь слышать все его ответы.

— Влюбился, вот и не уехал. Просру свое счастье, потом маяться долго. Не. не хочу маяться, — с легкостью выбрасывает и зажимает нижнюю губу зубами, отслеживая мою реакцию.

— В Стасю, что ли влюбился? В нее пол деревни влюблены. Ты не первый и, зуб даю, что не последний, — отзываюсь с деланным равнодушием, и убеждаю себя, что не ревность подтачивает изнутри. С чего бы ради-то. Ей возникнуть.

— В кого?!!! — обтерев лицо, вглядывается в меня с явным непониманием.

— В Стасю, ты у нее сутки прожил.

— Ааа! Эта что ли блонда крашенная, нет. В Яську Строгую тире Царевну тире вытрепала мне все нервы.

— Да, иди ты в баню! — врываюсь шумно и посылаю, прямой дорогой.

— О,да! Баня. точно! — странный у него голос. Впору бежать. Даю ходу, без задней мысли, треснуть его чайником по нахальной моське.

Ахаю возмущенно, но хотелось бы злобно, когда это животное, догнав в два размашистых шага, закидывает меня себе на плечо, потом как-то ловко стягивает, а у меня вистибулярка ни к черту. В ушах шумит и голова, как маятник качается. Чтоб не шмякнуться и не потянуть чего, сначала ногами его бедра обхватываю, затем и руками обнимаю.

— Отпусти ты бешенное животное, пока не прокляла, — восклицаю и соплю гневно.

— Зараза к заразе не липнет. На мне уже твоя присуха. Целуй, ведьма, целуй…

— Отстань. не буду я…

Расторопно мотаю головой, но он и тут меня обходит. Надо признать, целуется Натан крышесносно. Мне не с чем сравнивать, и не хочу сравнивать и представлять на его месте кого-то другого. Его кожа, прогретая летним солнышком, влажная и она закипает под моими ладонями. Я закипаю вместе с ней, едва его губы настырно сминают мои. Язык, куда же без него, вторгается в рот.

Будь у меня почва под ногами, ее бы выбило. Будь я сильнее, я бы отбилась. Слабею непозволительно. Сдаюсь и приникаю. Кровь обжигает, руки непослушные. Вплетаю ему пальцы в волосы и отвечаю с, неизвестно откуда, налетевшим порывом страсти. Наши языки сплетаются.

Завлекает меня полностью его дикая, необузданная сила. Он, ведь, всего лишь целует, но так яростно и пылко, как будто уже берет.

Касаюсь промежностью каменной ширинки и там, под ней бугор стремительно растет. Качаюсь и подскакиваю при ходьбе, но губ не разлепляем.

Натан, прокравшись под края моих шорт, жадно мнет попу, а между моих ног незамедлительно скапливается влага. Теку, как первобытное, ничего не соображающее существо и хочу продолжения.

И я обещаю себе, что еще немного и все. Больше не повторится. Больше не подпущу. Но сейчас… Сейчас целую его так же жадно, как он меня.

В кромешной темноте ощущения усиливаются. Натан сжимает затылок, сжимает ягодицы. Неистово врывается языком в рот и, запахом возбужденного тела, в ноздри. Представить не могла, что заведенный тобой парень, воздействует умопомрачительно на осознанность.

Вздрагиваю, всхлипываю став чувствительной, ну абсолютно везде, в каждой разбуженной клеточке своего организма.

Он оттягивает нижнюю губу, слегка прикусывает острыми клыками.

— Зая моя, мась, понимаешь же, что я не остановлюсь, — давит на выдохе севшим голосом мне в лицо.

Пары его дыхания бьются и обжигают щеки.

Знаю, что краснею, и краснею не от смущения.

— Не останавливайся, скажи, — горло перехватывает и шепчу едва слышно, оробев от собственной смелости и от того, что иду на поводу у своих низменных желаний.

Потому что, хочу его.

Хочу, так сильно, что отвергнуть или как-то осадить, встречается моим распаленным телом с протестом. Хочу кожа к коже.

— Ты такая одна, Яська, не гони… не отталкивай…

— Не буду, — отвечаю до того, как понимаю, о чем спрашивает.

Натан ставит меня на ватные ноги, пострадав неустойчивостью, не спешу убирать приклеенные к его шее кисти. Сначала улыбаюсь без причины, потом смеюсь негромко.

— Сама разденешься, у меня руки дрожат.

— Ты тоже… сам и свет включим… я, — тут спотыкаюсь, недоговорив про разглядеть его во всех подробностях без одежды.

— И я …хочу смотреть, — подхватывает слово в слово, что вертятся на кончике языка.

Киваю трижды, но он, естественно, не видит. Отходит и мне становится как-то неуютно и холодно. Тру плечи, сильно нервничая, но больше в ожидании томлюсь.

По звуку слышу, что Натан набрасывает крючок в петлю и запирает нас в бане изнутри. Потом по стенке водит, отыскивая выключатель. Подвиснув, а потом, встрепыхнувшись, размыкаю губы, что бы сказать ему — не надо и оставь все, как есть и… обними, но по итогу, ничего не произношу, а жмурсь от вспыхнувшего света яркой лампочки в предбаннике.

С минуту стоим друг напротив друга.

— Ясь…

— Натан, — выплескиваем одновременно.

Одновременно беремся, я за край блузки, он за резинку шорт. Снимаю быстро, лишая себя шанса одуматься.

Расстегиваю пуговицу на своих шортах, уставившись на массивные накаченные руки, стягивающие по узким бедрам верх вместе с трусами. Я ровно так же оголяю низ живота, ухватившись за джинсовый пояс и трусики.

Наше дыхание шумом заполняет слух и все тесное пространство. Стоим, не на расстоянии вытянутых кистей, а ближе. Затвердевший член, буквально выпрыгивает наружу, получив, как мне кажется, долгожданную свободу. Горячей и упругой головкой, тычется в пупок.