Хуя, я ебу дал!

А-а-а, сук!

Нехорошо.

Потираю лицо вспотевшими ладонями.

— Руки вверх! Стой там, где стоишь, злыдень писюкатый! Ты зачем, к девке по ночам в окна заглядываешь? — голос позади меня раздраженно поскрипывает.

Медленно оборачиваюсь, сталкиваясь лоб в лоб с дулом двустволки. Не прям, в упор, но шагов десять от меня расстояние от черных дыр. Крепкий дедок, уверенно держит огнестрел и подходит ближе.

— Эээ! Дед, полегче, не запнись, — травлю настороженно.

Мало ли, палец соскользнет и пальнет мне между бровей, не разобравшись, что к чему.

— Еноту я и со ста метров в глаз попадаю. А ты и покрупнее, и стоишь рядышком. Так и чего хотел от Яси? Ну, говори, пока я не занервничал, — жестко припирает вопросом к стенке.

Туго сглатываю и не представляю, что ему ответить.

Дедок стоит, держа меня на мушке. Я стою, не моргая ни одним глазом, чтобы случись чего и не упустить из виду пулю. Или две. Шмякнуться на землю. Пригнуться и избежать появления лишних отверстий.

Мне своих хватает, так что пасиба. Откажусь.

Все что я скажу, будет использовано против меня. Работаем по старой схеме. Участковый же повелся. Авось и с дедом прокатит.

— Не заглядывал я по окнам. В двери стучал, она не открывает. Поговорить хотел, но передумал. До утра подожду.

— Лапшичку — то ее никто не любит. Ее на поминках дают.

Черти что мелет. Причем здесь лапша и поминки? По сквозонувшей хитрой ухмылке в густой бороде, начинаю догадываться, что он надо мной угорает.

А дедок — то острый на язык. Завуалировано угрожает, что за пиздеж устроит в мою честь пышное прощание.

Совсем не круто.

Меняем план и брешем максимально честно.

— Спускай ружье, поеду я отсюда, — выхлестываю одним выдохом.

— Уже и разговаривать с Ясей перехотел?

— Перехотел, — зеркалю раздраженно.

— Как девок портить и под юбку лезть, так вы герои. А как ответственность припрет, так сразу по кустам. Шагай живо ко мне во двор, буду рассказывать почем фунт лиха.

— В каком смысле портить? — бунтую голосом.

— В самом прямом. Видел я, как ты Ясю по двору тащил. Вмешиваться не стал, раз она согласилась, значит, что — то у вас есть. Надеялся, что полюбовно договоритесь. Она девчонка не глупая и с дураком бы не связалась. Тяжело ей приходится молоденькая еще, наивная …Да что уж …Столько забот на плечах. Решать — то будешь их, жоних? Но имей ввиду, если нет, писюн тебе отстрелю, чтоб неповадно было. Ты уж не обижайся.

Мое смятение конкретно ахуизируется. Если вообразить, что шок и возмущение — это особо увлекательное путешествие. Поздравьте, я купил «все включено» за самую говняную цену. Ощущение от поездки в эконом — классе, примерно, такие же.

Блядь, некомфортно одним словом.

Дедок не шутит. А я и не смеюсь.

Махнув дулом, задает маршрут. Гребу к полуоткрытой калитке между участками и, не кривя душой, скажу, что делаю это против воли. Но, твою мать, человек с ружьем, а я жизнь одна, и я ее ценю. К тому же, не переварил новые обстоятельства с Яськой. Склоняет меня к ощущению, что похищение не простой заеб, а крик о помощи.

И странность ее, странностью перестает казаться. Попробуй, блядь, двадцать четыре на семь у койки немощного родственника проторчать. Я б не вывез, сдал на попечение куда следует, платил, но …

— Проходи на веранду и за стол садись. Дам сыворотку правды и пытать буду, что надумал. Бежать не советую, я ведь когда в армии служил, снайпером был. А ты служил?

Кошусь с опаской на, поставленное им в уголок, ружье. Отчего — то не возникает сомнений, что говорит чистую правду. И снайпером он был и яйца мне отстрелит, но тогда уж лучше сразу в голову, чтоб не мучился.

— Нет, — обрезаю сухо, не переставая водить зрачки за неторопливыми действиями. Нервы у деда — обзавидуешься. Вальяжно перемещается и не кряхтит.

Достает из буфета стеклянный графин с резной крышкой и две рюмки, по узорам видно, что из одного набора. Ставит передо мной и смахивает с блюда вафельное полотенце, под которым перья зеленого лука, мясо вяленное и свежие овощи. Помидоры, огурцы все нерезаное, но вероятно мытое.

Закусон нормальный. Бухать, так бухать.

Может, ему компании не хватало, да и мне есть определенная выгода. Выведаю у него под шафе, чуть больше инфы про Ясеньку. Разбавлю накативший депресняк хмельком и разложу по полкам, куда нам дальше курсировать.

— Откосил, значит, от армии. Сейчас все косят. Захар-то внук мой, говорю ему: иди там из тебя мужика сделают, а он, ни в какую. На ветеринара учится в институте, потом вот, сюда вернется работать. Меня, кстати, Егором Васильевичем зовут.

— Натан. Генрихович, — отчество чисто автоматом добавлю, лютуя скепсисом.

— До Генриховича не дорос еще. Балбесом бестолковым звать не буду. Ладно, уж, Натан так Натан. Пей, Натан, за то, чтоб бог тебе ума дал, поступить правильно и по — совести.

Хлопаю рюмашку ядреного напитка. Это как тяжелым берцем в грудак приложить, чуть не до слез. Вишневый вкус перебивает алкаголь, но крепкая зараза. Ебнешь полбутылки и уйдешь в авиа режим. Пойло, блядь не для слабаков. Дед замахивает следом и не морщится.

— Ты посмотри, силен. Даже, не пукнул, — стебет меня, когда занюхиваю ладонь и пытаюсь продышаться.

— Нормас пошла, — сиплю обожженным горлом. Про эффективность, тактично помалкиваю. По мозгам мощно вдарило и, подвоха в Егоре Васильевиче вижу все меньше. После второй рюмки своим признаю и полезу обниматься. Шутка. Меня споить, не так-то просто.

— Ты Ясю в город увози. Лидусю — мать ее в клинику хорошую пристрой. Зимой им здесь не сладко придется. Дом старый, холодный, крыша течет. Худо будет. Случись, что к нам и скорая доехать не успеет.

Выпав в осадок от заявления в лоб, теряю — таки дар речи. Василич на чиле, режет огурчик на две половинки, затем острием ножа на мякоти чертит сетку. Сверху посыпает солью и трет между собой.

— У нас все, не так серьезно, — вообще не юморю.

Беру графин и разливаю по второй. Бьем по стопарю и закусываем присоленными огурцами.

— Как там у вас не знаю и знать не хочу. Чести ты её серьезно лишал, вот и ответственность со всей серьезностью за поступок примешь. Обидишь — не поленюсь, найду и укокошу, — изрекает миролюбиво. Чешет бороду, и не скрывает прямым взглядом, что слов на ветер не бросает.

Искренне верю и не сомневаюсь. И вот не то, чтобы пугаюсь. Желание беспредельничать знатно убавляется. Тон у него такой, прислушиваешься и слышишь. А посему доходит куда нужно.

— Начнем с того, она сама ни хочет, никуда ехать. Я предлагал, — кривлюсь, но сознаюсь открыто. Чего греха таить, располагает дед к себе. Чем именно, не скажу.

— Экий ты прытки. Схотел, чтоб все тебе и сразу. Как потопаешь, так и полопаешь. Мозгами пораскинь, что девкам надо-то.

— Цветы, блядь, и свиданки, — отбиваю без запинок, про качественный трах, чувство самосохранения не дает ляпнуть.

— Не матерись, я это не люблю. Русский язык — он и без мата шибко красивый. А цветы твои, чтоб пыль в глаза пустить. Дай ей понять, что на тебя можно положиться, — ставит на место, даже не повысив голос.

— Это как? Балансом посветить на карте? — изгибаю бровь, будучи уверенным, что сейчас пошлет. И будет прав.

— Картошку прополи и по хозяйству помоги, руки не распускай, пока сама не даст намек.

— Ладно, Егор Василич, интересный ты человек и мудрый, только чего Захару советы не даешь, он же к Ясеньке тоже неровно дышит? — они же родственнички, вполне разумно, что дед топит за своего, а меня подставить хочет.

— Сердце — оно птица вольная. Само решает, кому в руки падать и, ничего ты с ним не сделаешь. Не запрешь в клетке и не заставишь любить. Захар Ясе, как брат, вот как брата она его и любит. Если тебе отдалась, что — то да чувствовала. Даю тебе ночь на раздумья. Сбежишь, потом жалеть будешь, а второй раз тебя здесь не примут, — стрельнув глазами на ружье, поднимается хлопнув по столу, — Спать можешь тут на диване лечь, утром разбужу, но это коли надумаешь остаться.