Про маму откуда знает, но дед Егор, конкретно взялся нас свести, а потому и рассказал, скорее всего. Как же мне Натана выпроводить, если душа к нему тянется. Так и стою, как клеем примазанная, пока он волосы собирает, затем натягивает, вынуждая смотреть ему в непривычно серьезное выражение.

— Вечером я на работу, — мямлю, как та самая девочка, которой впервые предложили свидание.

Переступаю с ноги на ногу и мнусь, подспудно надеясь, что он как-то по своему настоит и вывернет так, что не откажусь.

— Я отвезу.

— Отвези..и..

Уезжай, пока не поздно, кричит мой разум, но руки двигаются по вверх, окутывают широкие плечи. Облизываю губы и, он облизывается, клонится навстречу, подтаскивая за попу

— Ах жеж ты, рукоблуд, ну-ка пусти ее!! — громкий окрик бабы Симы.

Удар и треск сломанной деревяшки.

Я-то отскакиваю, а Натан сгибается напополам, извергаясь красочным матом. У меня поперву уши вянут и волоски на теле дыбом. Хватаю воздух ртом и, только потом вижу, сломанный черенок на земле и бабулю в ярости с граблями.

— Офанарела что ли, мать дракониха?!!! — рявкает Натан и кривится от боли, пытаясь дотянуться до лопаток.

Влупила Баба Сима ему смачно и не жалея сил. Шутка ли, палку о спину переломать.

— Ты как? — бросаюсь сердобольно растирать место ушиба. Натан, прикрыв веки и сжав челюсть, судя по всему, тушит внутри себя искры.

— Яська, ты чего, с дуба рухнула, его жалеть? Он же супостат, его в шею поганой метлой гнать надо.

— Баб Сим, но бить — то зачем, — вступаюсь

— Как зачем, он снасильничать тебя хотел, но я того не допущу. Следить в оба глаза за ним буду. Натан, оклемавшись, громко хмыкает, а после откровенно ржет.

— Следи, следи, но все равно не уследишь.

Я багровею, как перезревшая черешня. Хоть бы, не ляпнул в запале, про наши шашни. Я ж сразу замертво бахнусь на шелковую травку от стыда. Пожимаю плечами, что тут скажешь. Все переживания предпочитаю держать внутри себя.

— Да, рот закрой свой, хамло. На деда маво не надейся. Муж мой хоть и голова, но жена всегда шея. Куда хочу, туда верчу, — не унимается Баба Сима. Глядит на Натана воинственно, а я, как не пришитый рукав, болтаюсь между двух огней.

— Верти, сколько тебе влезет, но я сказал — увезу и спрашивать разрешения, ни у кого не собираюсь. Пошли, Царевна, жрать хочу, — отрезает Натан твердо и, словно, ставит точку в их бурной перепалке.

Челюсть бабы Симы отваливается, когда Натан тащит меня прочь. Я не сильно сопротивляюсь. По правде сказать, не пререкаюсь вовсе, подстраиваясь под его широкие шаги. Мужиком от него пахнет, уверенным и непреклонным. Я помалкиваю. Бабуля, опешив, не издает ни звука, но следует за ними по пятам.

— Садись, обедать и не злись, — обращаюсь к ней, сглаживая, как могу, неловкую для меня ситуацию.

— А чего не сесть, сяду, чтобы кое — кому кусок в горло не полез.

— Баб Сим, — укоризненно гляжу на нее.

Натан, упав на стул, цепляет мою руку и подтаскивает к себе. Поджимаю губы и машу головой, намекая — прекращай дразнить, а то не только палкой по хребтине выхватишь, за баб Симой не заржавеет.

— Красивая ты Яська и стол шикарный, спасибо, — целует тыл ладони, чем вызывает возмущенный всхлип по другую сторону стола.

— Ты погляди. Ой, змей. Ой, змей. Дустом тебя ночью посыплю, чтоб околел поганец.

— Ба!

— Ладно, молчу.

Оглядываясь, иду в дом, за еще одним прибором. К маме захожу проверить, как она. Включаю на телефоне аудио книгу, чтоб ей не скучно было и не слышала, как эти двое препираются.

Переступив порог, мгновенно зябну.

На террасе, вместо уже присутствующих, еще двое. Одного я узнаю с первого взгляда. Друг отчима и бывший зека. Они в тот злополучный день выпивали, когда я забежала за документами для выписок. Мама лечение проходила, я ночевала с ней в больнице, а вот потом…

Потом на две минуты забежала и случилось…

Господи-боже! Спаси и сохрани!

Отчим набросился на меня, когда этот, тот что сидит и пялится с гадкой улыбочкой на губах, за добавкой вышел.

— Паря, не шуми тут, — цедит развязано, катая зубчистку по губам. Постукивает, залитыми синевой татуировок, костяшками по столу и с важным видом завершает, — Я так-то авторитет и на закон мне похуй, не нарывайся.

— А я — лев по жизни, по гороскопу тигр. Хуком что с левой, что с правой, череп проломить могу. Хочешь испытать? — лениво отзывается Натан, сцепив кисти в замок.

Что — то ответить, незваный гость не успевает. Тарелки с грохотом выскальзывают из моих ослабевших пальцев.

Как они меня нашли?!! Как?!!

Важнее то — я знаю, что им нужно. И поджилки у меня при этом трясутся.

Я огорчён.

Это если зажать в себе красочные эпитеты, касательно пожилой выдры отмассажировавшей мне палкой спину. Больно и обидно, но утешает, что Царевна таки ринулась, как львица, защищать мой лагерь, когда полиция нравов с заднего фланга атаковала.

Мать драконов, я, без сомнений, уделал.

Пусть сидит и пялится, как я с аппетитом уплетаю Яськину стряпню. Пахнет из-под крышки охуенчик, только и успевай слюни глотать.

И бабуленция против Васильича не пикнет. Я утром видел, как он её одним строгим взглядом на паузу ставит. Егор Василич — человечище в большой заглавной буквы. Пока картоху с ним окучивали, много чего полезного в уши напинал. Пробрало, конкретно.

Царевна моя не царевна вовсе, а императрица, и немножко ведьма. Совсем чуть-чуть и только когда подбесит. В данный момент у меня релакс, тейк ит изи. Расслабился и смотрю на вещи проще.

Я влюбился. Яська на подходе к этому открытию. Что мать болеет. Я обдумал за ночь и пришёл к выводу, что готов как пизды ради Зайки — Ясеньки выхватить, так и с проблемами помочь. У меня есть возможности, желания хоть отбавляй. Я не из пугливых. Мудрёные схемы не люблю, когда бла-бла, а в сухом остатке пшик. То бишь, нихуя. Яся стоящая девушка, чтобы ради неё стараться. Стремиться. Как-то пыхтеть и добиваться.

Это я кручу в башке, пока два задрюканных бандитоса, че — то мне заясняют. Один молчит, второй рисуется, типа он за вожака.

Ми-мо!

— Засохни лысый, не ты тут главный, — а, ой, я это вслух сказал. Язык, как и всегда, знает наперёд, что хочу выразить.

У них обоих щетина на небритых рожах сразу дыбом. И челюсти не берегут, скрипя двумя зубами. Метал во рту, за зубы не считаю. Не своя же кость. Выбить, как раз плюнуть.

Он — то деловой вроде тип на коже, а я как вислоухий спаниель, в его мечтах, конечно. На улице под сорокет, но недоавторитет сидит в дермантиновой куртейке и пованивает табаком.

Угу — ага, почти не слушаю, какие рамсы он собирается со мной перетирать или втирать. Не интересно. Досвидос. Думаю по моему лицу итак заметно, как мне похуй.

Я жрать хочу и Яську тискать. Чуть позже ей серьёзно пояснить какие, тут важная вставка — У НАС — планы на будущее. Делаю в мозгах зарубку, что «у нас» и «будущее», охренительно и вдохновляюще звучит.

— Паря, а ты ахуевший, как я посмотрю, — дрынчит прокуренными связками лысан, чубатый нагло хапает с тарелки куриную ножку и начинает хавать, прям при мне, тот добавляет, — Иди-ка ты пока, ещё можешь своими ногами. Хозяйка, будет рада нас принять, — поворачивается к бабуле, — И ты, старая карга, выметайся.

Это что за несанкционированный наезд на мою самочку, мою пищу и, млять, на МОЮ бабку. Не старая она, вредная, но раз Васильич с ней полвека от зари до зари прожил, значит, что-то хорошее в ней есть.

Я зверею.

Масичка — Царевна от испуга бьёт посуду за моей спиной. Мать — дракониха срывается со стула, на котором минут пять охала и божилась, пока чубатый нож по столу крутил. Говённые, млять, зарисовки на слабый пол воздействуют. Я толстокожий на угрозы, меня ими не проймёшь.

Хватаю под шумок солонку и с размаху пуляю лысому в глазницы. Смешно, что он жуком — навозником на панцирь из ненатуральной кожи падает, вопя грубейшим матом на весь двор.