— Ясь, — перебивает разгоняющуюся трескотню, когда препятствий вдруг становится больше, чем я предполагала. Они растут в геометрической прогрессии и никому такая проблемная и вечно занятая девушка, как я, нафиг не упёрлась, — Мась, я ж большего и не прошу. Клади, — делает ладони лодочкой.

— Что класть? — хмурю в недоумении лоб. Позади нас гадюка шипит и с кем — то тявкается, но нам с Натаном на неё плевать.

— Сердце своё клади мне в руки, отдаёшь же — я беру и обещаю не разбить. К своему положу в клетку, будут вместе биться.

В носу щиплет, а потом у меня слёзы. Чтобы остановить солёный поток и не испортить шмыгающим носом впечатлений. Отдаю Натану самый свой сладкий поцелуй.

Какая мне разница, что кто-то неприятным визгливым голосом возмущается и стенает — Натан! Натан! Не трогай его!

Угомонись. Не видишь, Натан целует свою Ясеньку, и она улетает.

В буквальном смысле отрываюсь от земли, когда он за попу поднимает и усаживает себе на бёдра. Я его ногами крепко-крепко стягиваю. Лихорадочно запускаю пальцы в волосы. Брожу кончиками по колючему затылку. Какой там ни трогай, если мой Натан, самый трогательный из всех. Впускаю дерзкий язык, до этого обласкавший мои губы. Постанывать совсем неприлично, поэтому тихо мурлыкаю. Я не в себе, и мне простительно. Чувственный взрыв. И он такой ошеломительный, когда все чувства выплёскиваются фонтаном, а потом, как фейерверк, под самое небо взлетают.

— Я тебя люблю, — пытаюсь проговорить, не отнимая губ.

Отрывается. Нос к носу. Глаза в глаза.

— Скажи ещё, — такой он требовательный, не отказать.

— Люблю. люблю. люблю, — повторяю трижды и с улыбкой.

Опять целуемся. Глубже и теснее.

— Пусти, Миша, я. ааа. ненавижу. она же ведьма, не видишь, она его приворожила…

Стенания полоумной блондинки обрываются.

— В машину сядь и уезжай обратно. Нах, ты за мной вообще тащилась? — наверно это тот самый Миша, пытается её образумить.

— Яська..

— Натан..

Переглядываемся. Недолго дышим. Головокружительный процесс чуть отличается от предыдущего. Мягче, нежнее, но гораздо напряжённей и дольше. Стоим — то посреди улицы, но не торопимся укрыться. Кто-то умный сказал, что у любви нет стыда. Вот и у меня его тоже нет. Не вижу надобности скрывать. Кому не нравится, пусть отвернутся и закроют глаза.

Дверца машины хлопает. И у кого-то с психикой не в порядке. Шины пищат, а мотор воет.

— Натан, в сторону.!.Она ж ебанутая. собьёт! — громкий крик Миши в секунду стряхивает с нас обоих волшебную пыльцу, нагоняя жути.

Бабёнки с их бездорожьем начинают мне нравиться. Будь вокруг ровное полотно асфальта, всё могло закончиться фатально.

Миша крикнул. Дёргаюсь в сторону с Царевной на руках, но у Снежки разгон, как у бешеной собаки, неконтролируемый и непредсказуемый.

Но…

На её пути встаёт колонка, она её крылом сносит. Дальше кучка камней, выложенных в желобок для стока воды. И на финалочку ямка. Личинка теряет управление, путаясь в виражах. Тачку мотает по дороге, а колёса выкручивает из колеи в колею, пока не выносит на ровный участок, а там, на автомате тащит к забору.

Ммм. Не завидую ей.

Въехать на кабриолете в кучу навоза под навесом. Привезёт домой гостинцы, полный салон отборного дерьма, а ещё смачные пиздюли, я их ей битком в карманы натолкаю, но сперва Ясеньку успокою.

У неё от ужаса глаза с минуту не моргают. Вжалась в меня что есть сил и повисла на шее кулёчком.

— Мась, отмирай, — спокойно ей в лоб, прижатый к моим губам, проговариваю.

— Господи-боже, Натан, как ты с такой дурой вообще мог встречаться, — тарахтит испуганно.

— Сам дураком был, а тебя встретил и поумнел, — признавать свои косяки, ащее не стрёмно. Если по факту так и есть. Встретил свою истинную и стал реальным, блядь, пацаном.

Знаю чего хочу. Знаю, что мне делать. Очень заебато чувствовать в себе стержень.

Сохну на отходняке, так — то наша с Царевной любовь чуть не стала трагедией, когда, сука, и умерли они в один день или кто-то кого-то из комы дожидается, а потом бац, второй сезон. Из комы — то вышел, но у тебя амнезия ещё на сто серий. Я не Луис Альберто. Царевна моя не Гваделупа Суарес, поэтому нам и так хорошо.

Впечатляет и очень красиво в проекции, но лет через сто и желательно от деменции пострадать, когда забыл суп посолить и уберег себя от злоупотребления. У нас там дети, внуки, правнуки. В целом до хуя чего не реализовано. Дом я не построил, дерево не посадил. Ясенькой сполна не насладился.

Пиздец!

Серьёзно, жить хочу как никогда.

Спускаю Ясю на землю. Немного ахуевший, но, кажется, счастливый. Пока не соображу, внутри меня прежний фундамент крошится, а на его месте что-то новое воссоздаётся. Гораздо объёмнее. С грохотом взмывает в высоту из-под обломков.

— Давай, поженимся, — не разглядев предпосылок, что рановато и не вовремя, соскальзывает-таки мысль с языка.

— Натан. ты. переволновался, что ли? — Ясенька сосредотачивает на мне говорящий взгляд, лоб и щёки трогает, накидывая намёк, что я перегрелся.

Нет!

Я ж не шучу. В голове, как в навигаторе строится маршрут — вести Царевну за руку к статусу брачующиеся и всё к тому приложенное.

Согласны ли вы?

Я — Да.

Яське надо подумать. Она у меня малость тяжёленькая на подъём, пока раскачается тудым-сюдым, как раз к подписи на свидетельстве о браке созреет.

— Наводку дал, решай, пока я Снежке мозги на место вправлю, — улыбаюсь от уха до уха, проверяю Зайца на предмет равновесия.

Отстранюсь, а её на фоне пережитых нервов сознание подведёт. Держу за плечи с минуту. Яська стоит, предвестников обморока не наблюдаю. Обалдела, конечно, от предложения, но скоро её отпустит.

— Натан, ты же. ты же несерьёзно

— Стой здесь и думай, — завладеваю её ртом, тем самым избавляю от возмущений.

Они нам нах не нужны. Натан решил — Натан добьётся, а Ясенька растерянно моргает.

Отхожу к Михе, стоящему поодаль от тачки личинки, засыпанной доверху пахучим говнецом. Сама она, причитая, отряхивается, но выйти ей, повалившийся и придавивший водительскую дверцу, забор мешает.

— Натан, помоги. вонь. я… моя машина. Натаан, — белугой подвывает.

Кулаки сжимаю, и зубы в крошку стираю. Выматерить Снежку чересчур мягкий способ наказания. Всечь по-хорошему, но она тёлка, а тёлок бить — это днище, по всем параметрам.

— Да как же!..Да что это! Укурилась, что ли, куропатка малахольная, — разъярённый хозяин навоза выбегает, чтобы устроить разнос, взбучку и тёмную, — Да я тебя своими руками заставлю забор мне чинить. Я его только покрасил. У меня за ночь весь двор разворуют, когда ставить — то прикажешь, у меня там утки на продажу запарены. Кто их щипать и потрошить станет, пока я с забором буду возиться? — это всё он на ходу гневно строчит, не прерываясь на вдох.

— Эй, мужик, так ты её посади, пусть щипает, а сам забором займись. По машине ж видно, деваха не из бедных, она материально всё компенсирует и морально, — не заинтересованно бросаю.

Снежка до мокрой тряпки хер дотронется, а тут умерщвлённая, насильственным способом, птица. Мысленно перекрестившись, думаю, что я бы вздёрнулся, один раз глянув на такое. А Снежка…

Ей кранты.

— Натан, ты… Натан, помогии, — личинка пучит глаза. Трясёт неподвижную дверь, а каратель в камуфляжных трико и резиновых шлёпанцах надвигается ближе.

Вот и славненько, мне даже не пришлось мараться.

— Мишаа. Миш. пожалуйста, — переключается на Широкова, с безразличием рассматривающего окрестности.

— Ты что-нибудь слышишь? — спрашиваю, когда он поворачивает шею в мою сторону.

— Я — нет. А ты? — кривит лыбу.

— И я нет.

Синхронно разворачиваемся, а Ясенька моя в дом упылила не дождавшись.

А вот теперь самое время на пятки нассать от испуга. Я её не подготовить, ни предупредить, не успел.

Сууккааа!!!

Походу грядёт развод, делёжка имущества и нанесение тяжких телесных.