Мучусь жаждой. Толкаю дверь ту, что ведет на выход. Скрипнув, толстая и выструганная заслона, сдвигается. В щелку подсекаю тоненький крючок с той стороны.

Я его, как нехуй делать, плечом вышибу.

Чуть отойдя, разгоняюсь. С маху луплю, и чудо случается. Крючок бринькает и отваливается.

Это вам не в тапки гадить!

Качалка из хлюпиков выращивает настоящих мужчин. Напрягаю бицуху. Что тут сказать, не перевелись на Руси матушке, добры молодцы.

Хорошо в деревне летом, пахнет сеном и гов..

Ну, это, пиздец, господа!

Выставив ногу на улицу…

Сука! Сука! Сука!

Я же их только купил. Видели когда-нибудь сто семьдесят пять тысяч в говне?

Вот, вам пожалуйста. Лично я, впервые, с таким лютым беспределом сталкиваюсь.

Нехуево вы Натан Генрихович бабками разбрасываетесь. Как наяву, слышу причитания папаши, дальше идет лекция за мотовство. Потом неуместная часть про, умерить аппетиты, и житье по средствам. Тут поясню, по тем средства, которые я сам заработал.

Любит он, присесть на ухо и топтаться на одном месте.

Отшоркиваю с серой подошвы кроссовок баленсиага свеже — наваленное, какой — то лохматой паскудой дерьмо.

М-м-м! Ляпота!

От души, душевно в душу нагадил. Это, мать его, так называется.

Найду, кто этот коричневый снаряд под мою конуру подложил. Не поленюсь и мордой натыкаю.

Я эту тварь теперь по запаху легко опознаю.

Бойся меня животное — я приду за тобой.

Оглядываю с настороженностью живописную местность. Деревянные дома из позапрошлого века. Народ здесь в курсе, что кирпич уже давным — давно изобрели? Бетон там, пластик. Интернет. Голуби с их почтой, уже нигде не котируются.

Пыл моментально гасится, знакомиться с бабенками, в этих бабенках слабонервным противопоказано. По времени ориентируюсь, что дальше меня бы точно не довезли.

Сразу определяю, что не мое. Я истинное дитя каменных джунглей. Где родился там, надеюсь, и помру. И прям, блять, еще не сегодня.

Сегодня у меня большие планы.

Первое и наиважнейшее.

Выбраться, ебаный стыд, из этого гиблого места.

Натан сказал — Натан сделал.

Брякая цепью, натягиваю, что бы понять, докуда ее хватит. Не много и не мало. Настраиваю глазомер, и так, навскидку, на четыре метра могу продвинуться по двору.

— Ах, жеж ты пес паршивый. опять сорвался с цепи… Что ж тебе скотина бестолковая в будке не сидится.

Замираю, подобно каменному постаменту.

Это она мне?

Хочу поинтересоваться: схуяли это я пес, к тому же паршивый?

Алё, женщина!

Мы с вами даже не знакомы, чтобы такими оскорблениями разбрасываться. Я ж могу и привлечь к ответственности. Как там у вас по древнерусски, за наговор. Клевету и психологическую травму моей тонкой душевной натуры.

По голосу — бабка. Годами лет за двести от рождества Христова.

Сплевываю, ибо надышавшись местными парами, я уже на их сленге заговорил.

— Ай-ай — ай, ты погляди, что наделал ирод проклятый…

Да, вроде с утра ничего. Вон даже угол не обоссал, терплю, краем глаза приглядывая, где здесь удобства. В моем случае кусты или относительно густая заросль. Пока моча в голову лупит, ни о чем другом, думать не могу.

— Вот я тебе сейчас палкой по хребту. на! скотина такая… на!

Все посторонние звуки меркнут, по сравнению с собачьим скулежом и бабкиной руганью.

— Ты пашто курицу задрал. Я тебя, что мало кормлю. На! На! Чтоб, неповадно было. Допросишься, я тебя посажу и заставлю яйца нести. Третья курица за неделю. На!

Обтекаю около минуты, слушая вой, вопли и треск. Как она бедного пса не замочила, так хуячить. Высовываюсь из-за бани, рассмотреть, что там за бабка — терминатор.

— Ах тыж! Итиж твою маковку! — бабка переключается на меня. В ее — то сотню с хвостиком, зрение как у орла, — Ты как дубина двухметровая из бани то выбрался? А? И Ясеньки дома нет.

Честно, первой мыслью мелькает, что она меня как того пса, кинется пиздить палкой. Но бабка, с какого-то перепуга срывается в дом.

На реактивной скорости. Реально быстро.

Охереть!

Просто охереть!

Никогда не видел, чтобы бабки, так быстро катапультировались. Я не то очухаться, моргнуть не успеваю, как она возвращается.

Бежит прямо ко мне с ружьем, мать его, наперевес.

Добро пожаловать в мой новый мир! Мир беспробудного ахуя, треша и дичи.

В городе опасно. Да, млять, в городе, никто не носится с двустволкой по улицам.

Пячусь. Это ну как бы, ебать, как страшно.

Милая бабка в цветастой косыночке. В платье, от которого полюбе, несет нафталином. Блядь, я — то откуда про нафталин знаю. Я его не то, что в глаза не видел, ни разу не нюхал. И не хочу.

А еще не хочу, получить дыру промеж рог на размер пули.

Сиди в бане не высовывайся, целее будешь.

Ретируюсь обратно, пока она не доскакала. Хватанув под печкой железную палку буквой «г». Я хуй знает, что это за приспособа. Но очень годная вещица, особенно прекрасно, если ее просунуть в ручку двери и заблокировать вход изнутри.

Приложившись затылком к стене, вообще, перестаю что-то понимать.

Бабка сидит на обрубке толстого дерева. Я неотрывно слежу за ней в оба глаза и мысленно прощаюсь с уретрой.

Сенсация — достойная первых полос всех новостных лент и тайных чатиков.

Натан Мерехов, в прошлом, неутомимый жеребец, подсматривает за старой бабкой в бане. Приставку «из» любопытное общество не заметит. «Из» или «в», в целом, похуй. Позорно уже то, что я за бабкой безотрывно слежу.

Но она с ружьем, а старческий маразм выел ей мозг и превратил в бездушную машину для убийств.

Сначала пес, а я следующий в списке. Не удивлюсь, что она сама курицу укокошила, а на собаку сперла. Ищет себе оправдание, что б совесть не мучила.

Меня приложит, объявив антихристом. Блядь, сука, у меня еще татуха вокруг шеи на итальянском.

Nessun rimpianto, nessun rimorso..

Переводится как — ни сострадания, ни сожаления, ни боли.

Сейчас сильно сожалею, что три года назад ее набил. Вряд ли, успею вякнуть про смысл до того как, столетний бабушатник сделает из моего черепа копилку.

Взъерошив волосы, с откровенной злобой вглядываюсь в пошарканную оконную раму. Вдавившись взглядом глубже в, заржавевший гвоздик, почти неразличимый по цвету с самой, потемневшей от времени и сырости, деревяшки, осеняюсь догадкой, что он ее и держит.

Курсирую по всему квадрату и насчитываю четыре таких же закрепы.

Буду вести с бабкой переговоры, через окошко в своем бункере. Начнет палить, пиздану, что я в домике. Мой оторопевший мозг, не справляется с объемом поступающей в него информации.

Это какая — то хуйня! Анрил!

Комон! Прием! Все, кто меня слышит! База ответьте!

Верните меня в привычную среду обитания, тут я загнусь от передозировки мочи в организме.

Пожалуйста! Умоляю! ХЕЛП!!!

Раздумываю, припасть на колено и воззвать к небесам, но. Я мужик и не плачу. Слезы на моих глазах, можно увидеть, только когда на улице ветрено.

Интересно, можно себе внушить, и перестать, сука, хотеть ссать?!

Нет? Отлично.

Все! Поныли, возвращаемся к плану.

Пока вооруженный боевик в цветастой косынке не смоется. Ни поссать, ни попить, ни тем более порыскать в доступном радиусе по двору и поискать, чем раскурочить цепь — задача невыполнимая.

Отковыриваю поочередно все гвозди, найденной под лавкой железкой и тихо, не создавая лишнего шума, снимаю легкую раму.

Проветриваю ноздри в образовавшуюся форточку. Что ей крикнуть, в зуб не ебу. Трусы снять, на веник повесить и помахать? Объявить временную капитуляцию, выставив наружу флаг. Они у меня, как раз белые, от СК. Считай знак, что я готов к мирным переговорам.

Ржу, представив бабкину сморщенную физиономию. Тут, как бы, идет двоякое разветвление событий. Трусы высунутые в форточку, автоматом делают из меня извращенца. Потом докажи ей, с простреленной башкой, что так я хотел наладить контакт.