— Офигеть! Ты. ты. ты же её по эсемеске бросил, — восклицает и недовольно дует губы.

— Ну и? — мне её возмущение ни о чём не говорит. Была личинка — Оп! И вот ее уже нет. Мне зашибись, легче — лёгкого стало. Это как жирную пиявку со лба содрать.

— Зачем? Я же не просила.

Завораживающая она — Яська в своей растерянности. У меня все берега отрезаны. Нацелен и плыву к ней. Точнее, к себе подтаскиваю и сжимаю оба предплечья.

— Царевна, харэ. я уже, как мог, донёс, что не ради развлечения и забавы рядом тусуюсь, — чутка нервирует, что мы по пятому кругу на одном и том же топчемся.

— Ради чего тогда? Натан, не понимаю я, зачем оно тебе нужно? — краснеет, размахивая руками. Я стою совершенно спокойно, пока она кипятится.

— Встречаться с тобой хочу, — надоело твердить, но повторяю.

Неделю. Две. Месяц. Не срок. Сколько понадобится столько и буду талдычить, добиваться взаимности, доверия и всего, что там ещё подразумевает движ «Быть вместе».

— Ооо боже, услышь ты меня, если сейчас хочешь, то потом расхочешь. Я не буду ничего рассказывать, не буду и всё, — причитает Строгая жалобно и с восклицанием.

— Ясь, меня цепь не испугала, ничего не помешало в тебя влюбиться.

— Всё равно же не отцепишься.

— Нет, — отпечатываю кратко, ёмко и доходчиво.

Царевна жуёт губешки и крутит винтики под белокурым нимбом. Солнце под таким углом светит, что волосы у неё завораживающе мерцают. Кладу ладони ей на щёки и засасываю глубоко свою русалочку — красавишну, с потрясными глазами, цвет в цвет, с сиренево-серым небом.

Тёплый мягкий ротик гостеприимно встречает мой ошалелый язык. Из организма мигом вся жидкость сливается в трусы. Стояк мой твёрд, но я твёрже. Соснув Царевну напоследок агрессивно, тащу наружу силу воли за шкиряк и отрываюсь.

Нихоца, но блядь, надо. Иначе до китайской пасхи, будем в, тяни-толкай, рубиться.

Встрепенувшись, Яська вроде как сдаётся, закатывает глаза, вымаливая у вселенной либо терпения, либо же сил.

— Не смотри на меня, пока буду рассказывать. передумаешь или станет противно, просто уходи, уезжай, но молча.

Киваю, но не соглашаюсь.

Садится на травку и обнимает колени. Смотрит куда — то вдаль. Присаживаюсь рядом, обнимаю со спины, утыкаясь носом в затылок. Так ей легче будет выговориться, но Ясенька другого мнения. Ощетинившись, выпускает колючки. Дикая, млять, роза, которую я по неосторожности сорвал. Вот и колет шипами мне в сердце, а острым локтем в живот.

Хрен с тобой.

Разворачиваюсь спиной к спине, нашариваю ее ладошку и переплетаю пальцы.

— Ясь, чтобы ты не сказала, я не уеду без тебя.

— Свалился же на мою голову, — бурчит, напустив в голосочек страданий.

Помалкиваю в ответ.

Это не я свалился — это ты меня похитила. Так бы продрых в тачке и домой стартанул. Единственное осознание — мои проблемы Яську не касаются. Несмотря на хероту, которая завертится после моего заявления. Снежка папаше моему и своему плешь проест истеричными воплями. Взбесятся оба не по-детски. Придётся обращаться к тому, к кому мне обращаться не хотелось бы.

Испугался ли гнева отеческого? Нет.

Хер его знает. По нерву стреляет люто. Несладко, не гладко, но оно того стоит. Просто спиливаю со ствола ветку мыслей о предстоящем семейном скандале и его последствиях.

На притихшей и поминутно вздыхающей Ясе концентрируюсь.

— Мась, я жду, — говорю, как могу мягко, хотя голос под натиском эмоций ломается до шершавого хрипа. Своим затылком к ее затылку прислоняюсь. Прохладные пальчики перебираю, всячески выказывая ей поддержку. Не наглею, а терпеливо поглаживаю.

Яська лупанув в воздух судорожный выдох, вдруг становится на коленки, бросается на шею сзади. Как истукан, на этом моменте застываю, и дышать перестаю. Колошматит Зайца ебически. Включая ее нежное сердечко. Оно в позвоночник мне наваливает учащенные удары и подталкивает мое, разогнаться и греметь, словно разболтавшийся килограммовый металлический шар в железной коробке рёбер.

— Отчим пытался меня изнасиловать, я отбивалась. толкнула, он упал… а потом ему на голову полка с книгами рухнула, а я сбежала и не знаю, жив он или… — ее покатившиеся слезки, жгут мне лицо. Царевну прорывает окончательно. Тараторит сумбурно и еле понятно, — Те двое, что приходили сегодня к нам, его друзья. видели они в каком состоянии я из подъезда выскочила, а неделю назад на заправку приехали, сказали …ну… что я им якобы должна и хотят после какого-то дельца в деревне отсидеться, пока весь шум не уляжется.

В башке, в душе во мне во всём свербит одно: если говножуй не откинулся, то я ему собственноручно хребет на две части переломаю. Бензином оболью и подожгу.

Веки схлопываю на мгновение. Лоб двумя ладонями придавливаю, опасаясь, что череп треснет на четыре части по швам. Долбанувшей в виски кровякой мозги раздуло, того гляди надавит на кость и разорвёт изнутри.

Ахуеть! Твою мать! Ахуеть!

Ясенька не шее висит и хлюпает носом. Всё, сука, внутри переворачивается и оказывается не на своём месте, как подумаю, сколько она натерпелась.

За руки Царевну хватаю и перекидываю себе на колени, когда она сползает по мне. Меняемся положениями, оказываясь лицом к лицу. Яська бледная, а я горящей рожей чувствую, что красный от возгорания радиоактивной смеси внутри, как варёный рак. Конечностями, словно щупальцами зажимаю её руки, ноги, чтобы не сорвалась бежать до того, как выслушает, что я о её откровениях думаю.

Обо всём, твою мать!

Меня покорёжило. Покрутило, но в равновесие не вернуло. Болтает воздушным шариком на крыше небоскрёба тудым — сюдым. Баланса на хуй, в ближайшее время не предвидится.

Рот открываю и…

О чём говорить?

Вдруг встаёт поперёк горла под жирным таким вопросом. В таком ахере, что ослить — это наиболее вероятный исход моей пламенной речи.

Прижав Ясеньку одной рукой, второй принимаюсь стаскивать её длиннющую майку. Так-то она немного ниже булок и свободная, но поддаётся с трудом.

— Совсем рехнулся, я. не хочу. я… что ты за дурак, — пропищав, колотит меня в грудачину.

— Купаться пойдём, Заяц. Ты же хотела. Ну. блядь. сука! — мозг буксует, ясно излагать, что секс — это последнее о чём думаю, не получается, потому и матом расколачиваю воздух.

С эмоцией не справляюсь. Не владею. Я — оголённый натянутый нерв, по которому лупят барабанные палочки.

Подскакиваю на ноги, Ясеньку за собой поднимаю. Зачем-то волосы ей в косу заплетаю, попутно и попеременно дёргая до боли свои.

— Зря я тебе всё рассказала, у тебя же на уме кроме как потрахаться ничего нет. Пустой ты, Натан. Показушник. Позёр. Дурак, — Царевна, чуть не плача, выкрикивает мне в лицо.

— Я найду твоего отчима, если сдох, откапаю и спалю. Если живой, то калекой сделаю. Не знаю, Яська, что тебе сказать, утешать я не умею, потому что не приходилось. Всё, что к тебе чувствую, ни к кому не чувствовал, так понятно, — теряю все возможные фильтры и тоже на неё ору.

— Не ори на меня.

— И ты не ори, — ещё слово за слово и будет трагедия, а я не хочу бежать за Царевной вопить во всю глотку «Ты не так поняла и я не то хотел сказать» Делаю глубокий вдох, на выдохе глушу дребезжание в голосе, — Мась, прости, но это же пиздец… и вообще страшно представить, чтобы отец, пусть не родной, но блядь, на дочку свою лез, — едва договариваю, как изнутри передёргивает отвращением. Свирепостью раздуваюсь. Глаза кровью наливаются. Выплеснуть кипящее нутро некуда. Оторваться не на ком. Приходится усиленно зажимать в себе.

— Не говори это вслух, тошнит, — лепечет Царевна в замешательстве. Высвободив зажатые между нами кисти, обвивает поперёк корпуса, жмётся, словно мёрзнет, а я то единственное тепло, что может её согреть, — Ты когда пьяный на заправку приехал, мне… я ужасно боялась, что бандюки снова заявятся и… ты же Мерехов, ваша фамилия у многих на слуху. Дико и глупо, конечно, но я просто хотела защититься, даже не ради себя, ради мамы.