— Может быть у нас ещё снайперы или сапёры есть? — спросил я громко.

К сожалению, таких не оказалось.

Выявились трактористы, молотобойцы и один бухгалтер.

Арон Моисеевич Кац.

— Я бы мог быть казначеем, товарищ командир, только вот у нас казны нет, что совершенно неправильно. Даже у разбойников и то казна есть, а у нас нет. — пожаловался он с ярко выраженным одесским акцентом.

— А зачем нам казна, товарищ Кац? — спросил его весело Сержант Малов.

— Очень даже сильно нужна, товарищ Малов. — ответил бухгалтер уверенно. — Представьте, вот пришли мы в деревню, и нужны нам продукты.

Если отобрать еду силой, то крестьяне будут недовольны, многие из них и так не сильно любят советскую власть за продразверстку, колхозы и трудодни. Можно конечно обменять продукты на полезные в быту трофеи — сапоги, ремни и прочие трофеи. А можно дать немецкими деньгами. Рейхсмарками. Вместо того чтобы просто дать прикладом в зубы.

— У нас вроде бы бойцы подсобрали с фрицев каких-то бумажек с фашистскими крестами, — сказал Малов задумчиво. — Кто-то предлагал сжечь, но я велел подождать решения товарища старшины.

— Решение следующее: сдать излишки наличности товарищу Кацу под опись. — усмехнулся я. — Действительно, грабить своих крестьян плохая идея.

— Хорошо, что вы это понимаете, товарищ старшина, — прокомментировал Кац, — плохо, что не всегда другие наши ответственные товарищи это осознают. Эй, босяки, слышали, что товарищ командир сказал: сдать ценности в общ… кассу отряда.

— Вы, товарищ Кац, случайно не из Одессы? — спросил я с улыбкой.

— Таки нет, но почти что рядом, — ответил тот, показывая отличные белые зубы, — вы не переживайте, ценности, будут у меня в такой же сохранности, как в сберегательном банке СССР.

— Нисколько не сомневаюсь.

Народ, доедаем пайку, лопаты в руки, пора хоронить своих товарищей.

Партизаны помрачнели.

Проклятая война каждый день собирала свою дань, забирая самых лучших из нас.

Когда засыпали последнего погибшего партизана, Малов пустил по кругу пару трофейных бутылок шнапса — помянуть товарищей.

Нужно было сказать короткую речь, ободрить живых, сказать хорошие слова о погибших бойцах.

Обычно у меня не возникало с этим проблем, но сейчас нужные правильные слова почему-то не находились, как будто застряли в горле.

— Дайте шнапса, — я выпил залпом большой глоток, ещё один, затем закашлялся:

— Какая же дрянь это немецкое пойло. Как же фрицы это горькое дерьмо хлебают, твари.

Мы сегодня победили, нанесли существенный ущерб врагу, очень сильно помогли нашим товарищам на фронте.

Но эта наша победа очень горькая, со слезами на глазах.

Мы потеряли очень много своих друзей и должны сделать выводы из этого боя,

чтобы наносить врагу больше урона и терять меньше своих.

Вечная память нашим героям, смерть фашистским оккупантам.

Перед заездом в Белоруссию посоветовался с товарищами и велел вывесить красные флаги на передние машины чтобы не попасть под дружественный огонь.

Ну как красные, обкорнали несколько трофейных немецких флагов, убрали свастику, оставив только куски полотнища цвета крови.

Была надежда на то что партизаны заметят красные знамена и не будут стрелять по непонятным машинам, предпочтут разобраться, прежде чем палить.

В этот раз нам повезло.

Сержант Прибытько, командовавший небольшим партизанским отрядом, увидев в трофейный бинокль красные флаги на немецких машинах, сильно удивился и скомандовал «отбой».

— Иванов, выйди аккуратно на дорогу, тормозни этих непонятных туристов и посмотри что там и как.

Иванов, одетый в трофейную форму ефрейтора охранных войск Вермахта, вздохнул тяжко, но спорить с начальством не стал, а потопал на проезжую часть, помахивая палкой и призывая наш конвой остановиться.

Передняя машина, в которой находился я, остановилась, за ней стали притормаживать остальные машины.

Иванов был из новичков, а вот сержант Прибытько меня узнал.

Выскочил из кустов и с громким радостным криком полез обниматься.

Я первым делом спросил про отправленных сюда раненых.

По словам сержанта партизанский госпиталь не только уцелел, но и довольно сильно расширился, разделившись на несколько частей.

Наиболее тяжёлых бойцов тащили в глубь белорусских лесов, туда где до них никакому фрицу было не добраться.

Средней тяжести и легко раненые товарищи находились поближе.

Нас сопроводили к одному из ближайших сортировочных пунктов, где находился самый настоящий врач-терапевт Семен Сергеевич Караулов, сбежавший из своей клиники в Бресте к партизанам.

Он быстро рассортировал наших раненых на три части.

Самых тяжёлых партизаны на волокушах повезли по почти неприметной тропе в глубь леса, тех кто средней тяжести на телегах отправили куда-то по проселочной дороге, легко раненые пошли сами пешком за санитаром.

После окончания приёма доктор поделился житьем-бытьем партизанского госпиталя.

Была большая проблема с лекарствами, но оказалось что партизаны с помощью трофейных денег нашли выходы через третьи руки на немецких интендантов и периодически получалось покупать лекарства для самых тяжёлых бойцов пусть и по бешенным деньгам.

Кроме того, в окружение попал состав, состоявший из военных врачей и фельдшеров.

Партизаны смогли с помощью операции связанной с невероятной наглостью и риском отбить врачей у фрицев и спрятать на своих лесных базах.

Теперь у сотен партизанских отрядов Белоруссии не было проблем с медицинской помощью.

Мы с Прибытько попрощались с доктором и пошли обратно к его базе. По пути он рассказывал обстановку.

Многие небольшие населённые пункты находящиеся на отшибе в стороне от основных магистралей до сих пор их не контролировались немцами.

Там над сельсоветами по-прежнему висели красные флаги, председатели сельсоветов спокойно ходили на свою работу.

Занимать такие небольшие деревни для фрицев не было никакого смысла, да и возможности были ограничены.

Отправить туда всего десяток-другой солдат это все равно что похоронить их самим.

Ставить на каждую небольшую деревеньку по хорошо вооружённой роте никаких сил не хватит.

Поэтому фрицы контролировали только города и очень крупные деревни и села, находящиеся на больших магистралях, расположив там довольно крупные гарнизоны, которые пытались бороться с партизанами, делая рейды по окрестностям с переменным успехом.

Иногда им получалось разгромить партизанский отряд, иногда они попадали в засады и получали слишком большие потери, несопоставимые с полученными результатами.

Мой отряд расположился на отдых на базе сержанта Приходько.

За ужином, где он угощал нас салом, борщом, свежим хлебом и картошкой, выяснилось, что он наладил взаимовыгодный обмен с крестьянами.

Селяне поставляли излишки еды, партизаны им отдавали сапоги, вещмешки, ремни, меняя свою советскую амуницию на трофейную немецкую.

Здесь крестьяне тоже опасались брать немецкие предметы и продукты, но охотно брали все советское.

При любом обыске всегда можно было сказать, что эти вещи были найдены или на полях сражений или отступавшие красноармейцы в добровольно-принудительном порядке сменяли на продукты.

Кроме того, через знакомых крестьян удалось замутить неплохой бизнес с фрицами.

Оказалось, что немцы давали награду не только за сообщение об местонахождении партизан, но и о своих погибших.

Партизаны, уничтожив очередную группу гитлеровцев, спустя несколько дней давали знакомым крестьянам наводку на место где были спрятаны трупы и те в обмен на вознаграждение сообщали немецкому командованию об этих неприятных известиях.

Причём у местного населения не сильно котировалась любая валюта, ни оккупационные марки, ни советские рубли, ни даже рейхмарки.

Только если в объявлениях о награде было написано что можно получить эквивалент награды в немецких пайках, лишь тогда у населения возникало некоторое оживление.