Поехал в университет к Полине. Встретился с деканом, который мне лично показывал зачётку дочери. Для человека, который не хочет учиться, у неё слишком много “отлично”.

Вроде бы придя в себя, разобравшись с частью каких-то непонятных проблем, я успокоился. Даже съездил на несколько обследований, все ещё не решаясь ответить самому себе на вопрос, что мы будем делать дальше?

Я просто обследовался, потому что это необходимо было в случае, если я приму решение начать лечение. Но Таня выводила меня чуть ли не за считанные секунды. Я вообще грешным делом подумал, что мне надо отключить телефон, чтобы не слышать её голос, который каждый раз в разных интерпретациях вещал о новой проблеме. О том, что пекарня на Ростовской не прошла пожарную безопасность. О том, что у её новой машины, которая оказалась машиной Ксюши, как-то немножко барахлит коробка передач. О том, что у нас в квартире, в гостевых спальнях, оказывается надо делать ремонт, поэтому мне надо встретиться с подрядчиком и обсудить всю смету.

Я приехал к ней разгневанный, злой, бешеный примерно в конце месяца.

— Ты что? Ты специально? — Спросил я с порога.

Таня отставила чашку. Склонила голову, выглядывая из-за поворота кухни и пожала плечами.

— Обедать будешь?

— Какое обедать, Таня? — Зло произнёс я.

Даже не разувшись, двинулся в сторону жены.

— Ты зачем это все делаешь?

— Что я делаю? — Честными глазами смотрела на меня жена.

— Ты вот это… Вот зачем все развела? Ты что считаешь я дурак и не понимаю?

— Я считаю, что ты дурак и не понимаешь, что своей семье ты нужен живым, здоровым и ещё лучше вменяемым.

Я скрипнул зубами.

— Ты понимаешь, что ты просто создаёшь какой-то ряд неурядиц, которые по факту не будут влиять на моё решение?

— Хорошо, пусть не влияют. — Пожала плечами Таня. — Если тебе наплевать, что ты носишься для решения этих неурядиц?

А теперь уже пришла моя очередь скрипеть зубами.

— Ты поступаешь бесчестно.

— У меня был хороший учитель.

Меня бесило все то, как она пыталась продавить меня, а я не понимал зачем она это делает. Зачем ей нужен больной коллега? Почему она себя вела так? Она могла просто не вникать в эту тему, развернуться и уйти, жить дальше той жизнью, которую она хочет. Да, я понимал, что в любом случае, если в ее жизни появится мужчина, меня будет так это накрывать, что никому мало не покажется. Но я же разумный человек. Я же умею брать свои эмоции под контроль. Я уверял себя, что я обязательно смогу взять свои эмоции под контроль, если у Тани кто-то появится. Но от чего-то противно было, даже от одной мысли.

— Не смей больше так делать. — Произнёс я строго и посмотрел на жену. Она встала из-за стола, прошла до кухонного гарнитура, шелкнула кнопку чайника и переведя на меня покорный и полный участия взгляд, тихо произнесла:

— Так я ж ничего не делаю. Все нормально. Просто есть проблемы, а ты же так громко заявлял о том, что ты глава семьи.

Я не стал оставаться на чай, потому что боялся её придушить. Тем временем новый этап обследований приближался. Я даже разговаривал с заведующей в онкодиспансере. Она поджимала губы, недовольная тем, что я до сих пор не могу решиться и все чаще намекала мне на то, что вместо того чтобы тянуть время, надо было бы уже начать химию. Я как тот пёс, то лапы ноют, то хвост отваливается. Я не знал, чего мне ожидать от химии, поэтому было стандартное обследование. По факту оно длилось полгода, но если есть финансовые возможности, то все это можно сделать намного быстрее. Я и делал, хотя ещё точно не знал, готов ли буду на этот шаг.

К концу июля у меня на руках уже были абсолютно все анализы, которые необходимы. Я даже сидел в палате онкодиспансера, отказывался ложиться колоть химию. Был вариант того, что я просто приезжаю на дневной стационар и капаюсь, наблюдаюсь, а потом уезжаю домой.

Но даже приехав вроде бы как бы с определённым намерением, я ещё не был уверен, что мне это нужно.

Да, семья это важно!

Да, семья это главное!

Но я не хотел становиться тяжелейшей обузой для этой семьи.

Медсестра повесила непрозрачный пакет на капельницу и я поморщился. На руке затянули ремень, чтобы прощупать вену.

— У вас все хорошо? — Спросила медсестра, глядя мне в глаза.

— Нет. — Произнёс я, останавливая себя в шаге от решения.

— Что-то не так?

Да, что-то не так.

Я не уверен.

Я запаниковал, понимая, что обратно пути не будет. Вот сейчас будет шаг, который приведёт меня к тому, что я буду разваливаться по частям.

Я не верил в удачное излечение онкологии.

Я много читал, много изучал.

Не верил в то, что это можно увести в ремиссию. Поэтому, когда медсестра потянулась ко мне с иголкой, я согнул локоть.

— Нет, простите.

— Что нет? — Уточнила она, глядя на меня напуганным взглядом.

— Нет. Я не готов. Я не готов к химиотерапии. — Произнёс я заплетающимся языком и дверь палаты хлопнула.

Я поднял глаза, увидел стоящую на пороге бледную Таню. Она ещё как специально во всем светлом была.

Нас разделяло несколько шагов, которые она преодолела за пару мгновений. Встала по другую сторону койки, положила ладонь мне на плечо.

— Ты готов, Паш. — Тихо произнесла она дрожащим голосом.

Из глаз полились слезы.

— Паш, я знаю точно. Ты готов настолько сильно, что позволишь начать. Потому что ты обо всех вроде бы подумал, все вроде бы за всех решил, но ты забыл, что у всех есть своё мнение. А моё такое — не хочу своего мужа терять. Я знаю как это глупо, как это жалко, но Паш, я так сильно не хочу тебя терять. Я тебя умоляю. Пожалуйста, Паш. Прошу тебя пожалуйста.

Я запрокинул голову.

Таня наклонилась ко мне.

— Я буду тебя умолять…

В глазах резало и горело.

Я ткнулся лицом Тане в грудь и тяжело задышал.

Нормальные мужики не плачут.

Не плачут, я сказал.

Поэтому у меня не было слез.

Я просто выл.

— Умоляю тебя, Паша, умоляю…

А я сильнее цеплялся в Таню, вжимался в нее.

Не плакал.

Выл по-волчьи…

Татьяна.

Два года спустя.

Наверное, кто-то более мнительный сказал бы, что это были два года ада. Два года нескончаемого ада, в котором варились мы все. Это когда химия даёт не самый положительный результат, когда от неё начинается безумный тремор. Впервые, когда Паша заметил о том, что у него дрожат руки, он был настолько зол, что не выходил из кабинета несколько дней. У него задрожали руки во время того, когда к нам приехали дети. Во время обеда он не смог донести ложку с супом. Я проныла все эти дни сидя у него под дверью кабинета.

Страшные два года — когда стало понятно, что отказывает жёлчный и безумное давление на печень.

Страшные два года — когда к химиотерапии подключилась лучевая. Паша передал свою работу основным специалистам и большую часть времени проводил либо дома, либо в больнице.

Страшные два года — когда я не понимала, чего ждать. У меня уже не стояло никакого выбора и конфликта с тем, что была измена, было предательство. У меня была только одна большая, нерешаемая проблема— его жизнь.

— Я тебя умоляю, пожалуйста, не надо прекращать. — Просила я после тех дней изоляции, сидя перед ним на коленях.

Он прикусывал губы. Старался собраться так, чтобы руки не тряслись.

— Паш, я тебя прошу. Все это кончится.

— Да, кончится, когда я сдохну.

Заведующая онкодиспансером порекомендовала терапию с психологом. Паша это послушал. Посмотрел на неё, как на дуру. Фыркнул и сказал, что таких шарлатанов он к себе не подпустит и тем более не позволит никому копаться в своей голове.

Я разводила руками на все его выпады. Не знала, как объяснять людям о том, что это не от того, что он болеет такой вредный. Он в принципе такой всегда. Просто болезнь подсветила не самые положительные характеристики моего мужа. Болезнь сделала его нервным, раздражённым.