— Я не понял, что ты искала.

— Я ничего не искала. Я….

Рая все-таки дёрнулась и выскочила из кабинета. Я сделал несколько шагов следом за ней и ощутил, что перед глазами все немного поплыло.

Да, твою мать.

Проснись, Паха, в конце концов, ты не кисейная барышня, чтобы падать в обмороки!

Двинувшись следом, я залетел за Раей в спальню, и она в желании скрыться от меня попыталась запереться в ванной, но я со всей силы долбанул локтем в дверь и Рая тут же запричитала:

— Паша. Паш, я действительно. Я понимаю, как это выглядит. Это выглядит очень ужасно, но я не хотела ничего плохого, Паша, — она причитала, складывала руки в молитвенном жесте, склонялась, часто сглатывала.

— Ты что, меня каким-то дерьмом накачала?

— Что? — вспыхнула Рая и отшатнулась от меня, прижимаясь спиной к ящикам. — Ты о чем?

— Я о том, что с зренов я уснул в присутствии тебя.

Губы были сухие, дыхание горячим, как будто бы меня действительно, скорее всего, даже наркотой накачали.

— Паш, не говори глупостей. Я никогда бы не посмела поступить так с тобой!

— Да? А до этого ты, наверное, должна была меня заверить, что я никогда бы не посмела лазить по моему кабинету.

— Паш, это вышло случайно. Действительно, я… Я не хотела, Паш.

— А что? Вот что ты хотела? Что ты хотела? — Наступая на неё, рычал я и ощущал, что все сильнее и сильнее перед глазами двоится.

Твою мать.

Надо просто очнуться, надо просто проснуться.

— Что ты мне подсыпала, — рявкнул я. И тяжело вздохнул.

— Паш. Я ничего не подсыпала.

— Что ты потеряла в моём кабинете?

— Паш, я ничего не теряла. Паш, я просто. Я просто. Я хотела положить тебе письмо. — Последнее Рая прошептала и медленно стала сползать по стенке шкафа, опустилась на пятки, обняла себя за плечи, склонилась. — Паша, я… Я действительно не хотела ничего плохого. Я думала оставить тебе записку, и все, и…

— И не ври мне, — навис я над ней и схватил за плечо, тряхнул так, что у самого в голове зазвенело.

— Паш, пожалуйста, пусти, Паш, не надо.

Я вдруг понял, что у меня не хватает терпения на все эти игры.

— Немедленно говори, какого черта ты искала, быстро!

— Паш, я ничего не искала! Ничего, правда, честное слово, я клянусь тебе. Пашенька, пожалуйста.

Я не выдержал и взмахнул рукой…

— Паш, у меня задержка!

В голове что-то разорвалось.

Настолько сильно, настолько больно, что я увидел перед глазами смазанные ориентиры в ванной.

Сердце взвизгнув остановилось.

Татьяна

Папа в больнице…

Папа в больнице…

Немудрено, папе не восемнадцать лет, но почему-то я все равно задышала слишком часто для абсолютно безразличного человека.

— А кто вызвал скорую, кто?

— Мам… Я сама ничего не знаю, — порывисто и нервно сказала Ксюша, я ощущала в её голосе такую незамутнённую панику и столько отчаяния, что от этого внутри все сжалось в тугой комок.

— Ну, как ты узнала?

— Да, господи, я позвонила, мы договаривались, что, возможно, съездим пообедать, и потом я уже поеду к тебе. Но когда я пыталась дозвониться до отца, никто не брал трубку, а потом мне его ассистент сказал, что он в больнице, и я сама не понимаю, что там происходит. Ассистент тоже ни черта ничего не может толкового сказать. Ни бе, ни ме, ни кукареку. И, соответственно, я вообще в непонимании, что могло случиться в этой ситуации. Мам, он же здоровый был…

Да, он был здоровый, да, какие-то проблемы с давлением, но, извините, опять-таки Паше не восемнадцать лет.

Это закономерно, и он все время наблюдался и у кардиолога, и терапевта не забывал посещать.

Ежеквартальные приёмы у специалистов, и не могло с ним произойти чего-то такого.

— Папа здоровый, — выдохнула я, ощущая, что паника, которая сидела тугим клубком у меня внизу живота, стала расползаться как змеи. И почему-то первое, куда это все поползло, были ноги. Настолько их сильно парализовало, что я перехватила угол стола, пытаясь не упасть.

— Мам, тогда в чем дело? Господи, я, мам, не знаю. — Ксюша тяжело задышала. — Я сейчас, конечно, Полинке позвоню, но нет, нет, мам, я сейчас, наверное, поеду, поеду, если у меня сейчас появится возможность оставить Риту с кем-нибудь, я поеду.

— Давай я в город доберусь и езжай. Я останусь с Ритой.

Это было произнесено не из-за того, что мне надо будет обязательно наведаться к Павлу. Я уже понимала, что не имела никаких прав. Да и, если честно, у него есть молодая любовница, красивая, все при ней, уж надеюсь, с этими функциями она вполне справится.

Но Ксюша, затараторила:

— Мам, я не могу тебя об этом просить, выглядит это очень некрасиво. И вообще, пока ты доедешь…

— Как раз, пока я доеду, у вас там все утрясётся и будет хотя бы известно. Ты узнала, в какой он клинике?

— Нет ещё этот ассистент его… Убила бы. Ни слова связанного не может произнести.

Я медленно выдохнула, ощущая, что во рту поселился неприятный кисловатый привкус, как будто бы накануне тошноты, и сознание разделилось надвое. Одна часть меня стояла, смотрела на дом, разглядывала обстановку, а другая со всех ног рванула к бывшему мужу. Тому, кто предал.

Почему рванула?

Потому что все это было странно, потому что все это было неправильно.

Я никогда не задумывалась о том, почему Паша старается всеми возможными способами переписать на меня имущество. И сейчас внутренний голос, который просыпался в моменты истерики и визжал, обычно оглушая, точно также заверещал: «это, потому, что он умирал, он все знал. Никому, кроме тебя, ничего доверить не мог, поэтому он все переписал на тебя. Поэтому вот так вот все вышло».

Я пыталась отговорить внутренний голос от этой гипотезы, потому что если бы все было так, как мне подсказывала интуиция, то Паша бы он бы поставил меня в известность, он бы не стал играть в тёмную, создавая какие-то конфликтные ситуации, он бы мне сразу объяснил, в чем дело, чтобы я не ставила палки в колеса, но нет.

— В общем, мам, прости, давай я побегу, надо разобраться со всем этим. И прости, мам, ещё раз.

Ксюша быстро отключилась, а я, сжимая потной ладонью телефон, не могла отделаться от мысли, что я в этой истории вижу слишком много неизвестных, таких, которые похожи на слепые пятна.

Наклонившись, я забрала с дивана свою сумочку. И двинулась тихонько к двери, ключи сорвала с петельки. Закрыла все и прошла к Ксюшиной машине, не могла ещё приноровиться к габаритам, но все же это было лучше, чем моя старушка, села и, развернувшись, выехала со двора.

Сознание было какое-то мутное, неправильное, как будто бы я была либо пьяная, либо безумно уставшая. У меня даже перед глазами все двоилось, и мерцало. Такое бывает при сильной мигрени, такое бывает, когда очень больно внутри головы, но я упорно старалась заглушить эту боль, потому что понимала — всего лишь от нервов, это всего лишь от нервов.

Я должна была знать правду.

Если он действительно знал, о чем-то и умолчал, то это не делает ему чести. Это делает, скорее всего, то, что он просто поступил безумно зло в отношении меня. О таких вещах надо предупреждать, о таких вещах надо говорить.

Когда я выехала с территории посёлка, то ощутила, как меня стало немножко отпускать, видимо, успокаивалась, видимо, не так меня шарахнуло нервным напряжением, я все-таки наклонилась, вытащила телефон из подстаканника и набрала Ксюшу.

— Ксю, давай я заберу Риту.

— Мам, прости, я не должна была тебе звонить. Господи, не должна я была тебе звонить. Я не должна была говорить, это неправильно.

— Давай я заберу Риту, езжай сразу к отцу в больницу. Только скажи, в какую, я приеду, заберу Риту.

Ксюша замялась, видимо, оценивая все за и против, и в итоге сломалась.

— Хорошо, хорошо, мам, его повезли в двадцать первую.

Судорожно выдохнув, я отключила вызов и, перестроившись из ряда в ряд, пошла на обгон. Трасса была в это время пустой, и поэтому я только сильнее втопила педаль газа в пол для того, чтобы быстрее пролететь вереницу большегрузов, а когда я влетела с развязки в сторону города, то пришлось застрять в пробке.