Я сначала оторопел, не понял даже, что она сказала, а когда до меня дошло, расхохотался и запрокинул голову.

— Ты с ума сошла? Ты серьёзно? Ты думаешь, что это нормально? Я на нашей постели трахал любовницу. Ты что, совсем ни капельки не уважаешь себя?

Таня вскинула подбородок, сжала губы.

— Ты что надеешься, вернулась и я такой весь белый, пушистый, сел возле тебя, начал лечиться, да? Пошло оно все к черту. Если тебе для того, чтобы понять, что я разводился с тобой не из-за того, что загибаюсь, не из-за того, что я не хотел на тебя ничего перекладывать, а просто потому, что я козёл, козёл, который хотел продлить свою молодость ценой чужой, недостаточно всего, что было, то я тебе могу сказать, что оставшись здесь, ты ничего не изменишь. Я полгорода перетрахаю. Я это буду делать специально даже на твоих глазах, чтоб ты наконец-таки поняла, чтобы до тебя дошло. Тебе должно плевать, какой у меня диагноз и что со мной происходит, потому что я предатель!

Я думал, что достаточно объяснил ей. Но Таня, вскинув на меня глаза, зло выдохнула.

— Предателя хоронить проще, чем любимого человека. Да, Паш?

Татьяна.

Произнеся это у меня воочию встала картинка того, как мы с ним ругались:

“ Ты могла бы сделать мне последний подарок!

«Из красного дуба!”.

Если бы я знала, в чем заключалась вся суть.

— Ты знал. — произнесла я обвинительно. — Ты прекрасно знал о том, что ты болен. И поэтому ты уходил?

— Я не был болен. Я просто понимал, что я не вынесу, если со мной что-нибудь случится, а ты рядом будешь загибаться. — Прохрипел Паша, разворачиваясь ко мне.

Он сразу стал раза в два раза шире. Навис надо мной.

Вот он, Павел Градов.

На пике силы. На пике своих эмоций.

Я сглотнула. Не поддавалась этому ощущению подавляющей энергетики. Рука взметнулась автоматически, снова полетели на пол пуговицы. Да что ж за дерьмовый портной-то у него?

— Христом Богом клянусь, я тебя с того света достану, только чтобы самолично убить за все то, что ты со мной сделал.

— Удачи. — Бросил Паша зло.

Я развернувшись зашагала в сторону зала. Залетела на кухню, автоматически стала резко перебирать чашки в ящике, тарелки. Все это с грохотом выставляла на столешницу. Паша появился буквально минут через пять.

— Какого черта. — Рыкнул он на всю квартиру.

— Я дома. — Произнесла я, зло вперившись в него нечитаемым взглядом. — Не нравится что-то — собирайся, уезжай, но я дома.

Паша хотел выругаться. Даже набрал в грудь побольше воздуха.

— И я со своим мужем. Если ты будешь считать, — я это произнесла медленно, а потом взяла и вернула ему его слова, — что развод что-то может значить для людей настолько близких, как мы с тобой, то ты ошибаешься. Развод ничего не значит. Это не говорит, что я не прекращу о тебе заботиться. Чувствуешь, Паш, как лицемерием отдают твои слова и как сейчас они прекрасно звучат в моих устах? Ты же себе позволял заботиться обо мне в разводе. Так с чего ты этого права лишаешь меня?

Паша шокировано покачал головой. Махнул рукой.

— Ах вот значит как! Моим же оружием, по мне же!

— Да, Градов, твоим же оружием по тебе. Если ты настолько глупец, если ты настолько не понимаешь, что для меня, значит все это, если ты считаешь, будто бы я как трусливая сучка подожму хвост и буду бежать дальше канадской границы от тебя, больного, то ты ошибаешься. Скажи спасибо, что в моём роду не было воительницы. Иначе бы тебе очень сильно не повезло. — Я сглотнула, стараясь прийти в себя и развеять этот морок. Насупилась, посмотрела на него исподлобья. — Если ты считаешь, будто бы ты вправе решать за меня, что мне нормально, а что не нормально, то нет, Паш, ты не можешь так поступать. Я свободный человек. Я свободная женщина. Я в разводе. Что хочу, то и делаю. Хочу плюшки ем, хочу баранки, хочу возвращаюсь к бывшему мужу, хочу душу его своей заботой. Душу так, что онкологии не снилось.

— Ты не посмеешь. — Коротко бросил Паша и я заметила, что у него все тело передёрнуло. Как будто бы дрожь прошла.

— А ты проверь. — Едко заметила я, наставляя на Павла тарелку из сервиз. — И только попробуй сбежать. Я уже сделала предположение, что ты трус, а выйди за дверь, я буду в этом уверена. Ты трус, Паша. И вместо того, чтобы подумать о том, как мы без тебя будем, ты думал лишь о том, как ты будешь смотреть на нас вокруг себя. Это трусость. Это низость. Потому что смелость это встать и идти дальше перешагнув через болезнь, победив её, это смелость, Паш. А ты трус. И наверное знаешь, после всех этих лет, что мы с тобой прожили в браке, я безумно разочарована. Я выходила замуж за великого Павла Градов: будущего светилу адвокатской деятельности, бескомпромиссного противника, жестокого оппонента, а оказалось всего лишь замужем за трусом. Мне с тебя ещё моральную компенсацию надо стрясти за такое поведение.

— Хватит! — Паша дёрнулся ко мне, обогнул стол. Выхватил из рук тарелку, со звоном её поставил на стол так, что она ровнёхонько на три части раскололась.

— Если ты считаешь, что я сейчас поведусь на твои речи, то ты ошибаешься. Это моя проблема. Только я её буду решать, либо не решать. Как уж карта ляжет. Но если ты начнёшь в это дело соваться, если ты подключишь к этому делу детей, я клянусь, ничего хорошего больше не будет. Вся моя та забота окажется всего лишь жестом доброй воли. На деле ты ещё не представляешь, насколько я могу быть жестоким. Насколько я могу быть мудаком.

— Куда уж ещё больше мудаком, Паш? — Спросила я, дёргаясь в его сторону и наступая на него. — Куда уж больше, Паш. Люди разводятся. Оставляют детей ни с чем. Бросают жён. Вешают на них долги. Но только ты отличился. Такой весь хороший, такой весь правильный. Все со всех сторон ты предусмотрел: с дочерьми нас ни капельки не оставил на паперти! Да только вот ты забыл о том, что нам ничего этого, кроме тебя, не нужно! Ты забыл, что деньги ничего не значат, когда нет тебя! Зачем мне твоя недвижимость? Зачем мне твои счета, если тебя нет рядом?

— Ты понимаешь, что я тебе изменил? — Спросил он зло, заставляя все-таки меня заплакать.

Слезы брызнули из глаз и я не выдержав, оттолкнулась от Павла.

— Ты понимаешь, что я тебе предпочёл другую женщину? Ты понимаешь, что она там носилась, ребёнка планировала? Тебе как такое? Нормально? Нигде не жмёт? Гордость не подъедена? Ты нигде не застопорилась в своих рассуждения? — Он посмотрел на меня лукаво и зло. Ещё ведь не прямо глядел, а искоса. Становясь похожим на дьявола-искусителя.

— А я целовалась с Разумовским. Ха-ха. — Произнесла я зло и действительно усмехнулась.

Увидела, как по лицу Павла скользнула тень, злость, ярость.

Ревность чёрной тьмой накрыла его лицо.

И если бы во мне было побольше женской стервозности, я бы развила эту тему, чтобы просто посмотреть, как Пашу перекосит окончательно.

— И видишь вот в чем вся проблема, Паш. Ты за поцелуй готов убить и меня, и Разумовского, а мне абсолютно плевать, с кем ты был в постели пока мы были с тобой в разводе. Потому что измена на фоне того, что ты можешь умереть, ничто и очень глупо надеяться, что своими похождениями ты оттолкнёшь меня. Не оттолкнёшь, потому что по мне— лучший живой предатель, чем мёртвый великомученик.

Татьяна

Паша вылетел из квартиры, как пробка из бутылки с шампанским, он при этом ещё умудрился наговорить мне таких гадостей, что у меня волосы на всех местах могли шевелиться, но не шевелились, потому что я приказала себе успокоиться.

Импульсивный, нервный, злой Паша был всегда таким, когда его что-то не устраивало.

Его сейчас не устраивает моё участие.

Ему хотелось одному, как собаке подзаборной, подыхать где-нибудь в луже с грязью, тогда бы его совесть была чиста, но только помимо чистой совести у него есть долг передо мной, перед дочерьми, перед внучкой. И он не уйдёт от меня, не выполнив этот долг.