Я знала, что Паша мог быть таким противным, но почему-то после слов Раисы о том, что он относится к ней не иначе как к купленной кукле, стало горько. Мне казалось, что у Паши все равно есть какие-то моральные стопоры. Что он не будет хотя бы этого озвучивать. Но нет. Паша это и озвучивал. И видимо, постоянно этим тыкал, если у Раи настолько сдали нервы, что она рискнула ко мне приехать.

— Я действительно не знаю, что с ним произошло. Как он попал в аварию, я правда не знаю. Я ничего ему не подмешивала.

Я вскинула брови.

— Он думал, что я ему что-то помешала. Ему накануне стало плохо. У него то ли голова закружилась, то ли… То ли я сказала, что у меня задержка, у него голова закружилась. Потом, когда я его довела до постели, он начал орать на меня, чтобы я ушла. Он даже не слышал, что я говорила. Надо было вызвать скорую. Надо было позвонить кому-то. Он просто был вне себя, но я понимала, что он не совсем в своём привычном состоянии. Он часто на меня орёт, потому что я очень много совершаю ошибок, потому что я недостойна его на самом деле.

Я стояла и смотрела на эту дуру. Вот я ей не верила из-за того, что у нас уже была с ней конфликтная ситуация. Ну, если на долю, на капелюшечку представить, что она не врёт, то ситуация, в которой её Павел держал, была ужасна, омерзительна. И моё материнское сердце отчаянно билось и трезвонило во все колокола. Да чтобы я позволила какому-то там мудаку так обращаться с моей дочерью? Да никаких нахрен денег не надо, только самое главное, чтобы мой ребёнок вот этого не испытывал.

И от этого, слезы набежали на глаза. Рая всхлипнула, попыталась приблизиться ко мне, но покачала головой.

— Паша запретил к вам приближаться. Паша сказал, что если с вашей головы упадёт хоть волос он… Он придушит меня. И простите, пожалуйста. Не рассказывайте ему, что это я приехала, все рассказала.

Я тяжело вздохнула, стараясь абстрагироваться от ситуации, что это мой бывший муж и попыталась принять новые реалии. Но как-то не принималось.

— Раиса, я не знаю, что вам сказать. Я ничем вам не могу помочь. Если Паша не хочет ребёнка, этого ребёнка не будет. Вы же уже поняли, что эта история не про него когда можно как-то в обход его желания что-то сделать.

Я прекрасно знала, что в обход желания Паши ничего в этом мире не делается. Не покупается машина, которую я хотела, но которую не хотел Павел, потому что посчитал, что она ненадёжна. Не покупаются путёвки с длинными перелётами и плевать, что я подготовилась. Плевать, что я проконсультировалась со всеми врачами просто потому, что Паша не хочет рисковать. Но мне было ради чего жертвовать этими моментами, потому что со мной Паша не был мудлом. Мне Паша никогда не говорил — “я щёлкаю пальцами ты танцуешь”. Это была приемлемая стоимость его противного характера.

Но с Раисой я не знала, что делать.

— Я ничем не могу помочь. Я очень сожалею, что вы оказались в такой ситуации. Павел оказался в больнице. Единственное мне кажется, что вы сейчас можете, это просто за ним ухаживать. Апельсины ему привозить.

— Он не пускает. Он не хочет и я не знаю, что делать если я беременная. Если так окажется, то он будет зол. Я лучше от ребёнка избавлюсь только, чтобы он не уходил от меня. Понимаете?

— Нет, Раис, я не понимаю. Я действительно не понимаю. Я не понимаю, зачем вы приезжаете ко мне? Зачем вы пытаетесь подружиться? Либо пытаетесь вызвать чувство жалости? Я не понимаю. По мне эта ситуация попахивает абсурдом.

А у самой голос дрожал. И глаза на мокром месте. Я дошла до калитки и услышала злое, нервное, сорванным голосом.

— Да, он меня вашим именем называет! Слышите? Он меня вашим именем называет в постели!

Татьяна

Я стояла, смотрела на Раису, едва приоткрывала рот и не понимала: ко мне какая претензия. Что-то противное, такое, говорящее о том, что «Паша все ещё твой», зашевелилось в душе. Но я взяла сковородку потяжелее и треснула.

— Ну и вы назовите его каким-нибудь Василием, — вполне серьёзно предложила я Раисе и взмахнула руками. Бедные яйца в пакете стукнулись друг о друга, и я покачала головой, а у Раисы на лице проступил такой шок, что она даже не могла двух слов связать, стала приоткрывать рот, вздыхать,

— Вы что? Вы что говорите, — произнесла она, заикаясь, — Паша, это же Паша, как, как я могу?

— Он же как-то может. — Вполне резонно заметила я. — Он же как-то может говорить тебе о том, что он платит — ты танцуешь, он же как-то может угрожать тебе абортом, он же как-то может ни во что не ставить ни твои интересы, ни твои желания, да даже твои чувства.

Раиса отшатнулась от меня, покачала головой:

— Вы так говорите, потому что вы хотите, чтобы мы разошлись…

— Девочка моя… — Дрогнул мой голос. — Мне плевать на то разойдётесь вы, сойдётесь, детей заведёте. Он ушёл от меня, ушёл к тебе, лёжа на постели со мной он сказал про тебя. Я не думаю, что ты сейчас своими рассказами о том, что он тебя называет моим именем в постели, можешь как-то загладить тот момент, когда после того, как у нас с ним был секс, я узнала о тебе. Так что не надо ко мне приезжать и рассказывать, что твоя боль велика, нет. Твоя боль не сравнится с болью женщины, которую после большей четверти века мужчина решил бросить. Не надо мне рассказывать о том, какой он бывает противный, какой он бывает злой, какой он бывает циничный. Я это все знаю не хуже тебя. Но, приезжая ко мне и жалуясь, ты признаешь, что ты не можешь с этим справиться, тебе либо самой не хватает мозгов, либо тебя мама не научила, а по факту справиться с этим можно только одним единственным способом.

Я запрокинула голову назад и провела пальцами по нижнему веку.

Раиса стояла, пришипившись, как котёнок, я выдохнула, посмотрела на неё, качнула головой.

— Справиться ты с этим сможешь только тогда, когда твои интересы будут выше, чем его. Если они не станут таковыми, то тебе здесь нечего ловить. Он никогда не спросит, какой галстук ему надеть на сегодняшний вечер. Он никогда не спросит тебя о том, что вы будете делать в отпуске. Ты так и останешься для него бездушной обычной курицей, которую можно на вертеле крутить в разные стороны, только чтобы ему было удобно. Нет никакой тайны в том, чтобы мужчина тебя уважал. Проблема в том, что женщина не знает себе цену. А мужчина это чувствует и понимает, что ему незачем напрягаться. Зачем?

Раиса стояла. Не могла поверить моим словам, а я осознавала, что это единственное, что я могу ей сказать.

Я изначально знала себе цену, я прекрасно знала, что я не смогу жить с человеком, который ничего не достигнет. Я прекрасно знала, что я не буду ни ради кого класть свою жизнь на жертвенный алтарь. Паша это понимал, у него работал постоянно секундомер до того момента, когда я встану и скажу «все хватит».

Паша прекрасно знал, что мои ночные смены в этих пекарнях, в столовых это было ровно до того момента, пока я не увижу того, что ничего не меняется и он отсчитывал это время, у него оно было на то, чтобы стать тем, кем он являлся сейчас.

Очень ограниченный промежуток.

И он стал.

Потому что знал, что со слабаком я не буду рядом. Я не буду ни содержать мужчину, я не буду ни работать за него.

Он все это знал.

И он все время рвал жилы, он брал непроверенные заказы, его клиенты были не самыми добропорядочными людьми, но Паша не боялся. Потому что он знал цена и ценность у этих вещей велика.

Я шагнула в калитку и услышала тихий вой Раисы, покачала головой, противно, сегодня одна девочка кладёт себя на алтарь в угоду капризов старого мудозвона. Завтра другая.

Упаси боже, если мой ребёнок окажется на её месте.

И разговор с Раисой оставил после себя горчичное послевкусие, какой бы сладкий чай я не наводила, какую бы выпечку я не ставила, ничего не помогало. Металась по дому, как больная, не могла прийти в себя. Домофон зазвонил, и я, подойдя и сняв трубку, увидела Разумовского.