— У тебя губы сладкие, — вечером, говорил я ей тихо-тихо.

— А у тебя вся борода в шоколаде, ты как Илья Муромец, — усмехалась Таня, вытирая меня салфеткой.

— Это потому, что ты вкусно готовишь.

— Нет, это потому, что ты меня очень сильно любишь.

Она знала это, всегда знала.

— Павел Антонович. — Прозвучал где-то эхом голос заведующей.

А я ощутил, что у меня глаза зарезало от боли.

— Павел Антонович.

И снова этот голос, который был слишком надломленным, слишком участливым, что ли?

— Я понимаю, что это не те новости, которые каждый желает услышать.

Я кивнул. Моргнул, ощущая, что в уголках глаз стало все безумно мокро.

— Я вас уверяю, что мы сможем довести состояние до ремиссии. Нужна будет лучевая терапия, нужна будет химиотерапия. Это не самые приятные процедуры, и, скорее всего, это будет дольше, чем мы ожидали. Но я вас уверяю, что результаты более чем внушающие при вашем анамнезе. Я сидела, разбирала, смотрела все ваши анализы за последние годы. У вас очень хорошие шансы. Самое главное начать сейчас, не надо затягивать. Это такая вещь, которая достаточно непредсказуема.

А я не знал, что сказать.

Я сам подозревал, что такое может случиться.

Я как чёртов герой безумно странного фэнтези — предчувствовал собственную смерть.

— Павел Антонович, скажите хоть слово, — попросила заведующая, и я пожал плечами.

— Что вам сказать?

— Не знаю, что вы готовы…

— Я не готов, — честно признался я, ощущая, как меня придавило, как у меня на плечи тяжестью легла скала. Распластала меня ровным слоем, превратив в лепёшку.

— Павел Антонович, вы же понимаете, что без лечения…

— Без лечения сколько времени? — Спросил я, не чувствуя ни губ и собственного языка. Как будто бы какая-то атрофия пошла.

— От трех до девяти. Но три это когда вы ещё не будете ничего чувствовать, а девять это когда последние шесть будут в агонии. — Честно призналась.

— В чем это выражается?

— Вы не сможете нормально жить. Состояние того, что пищевод будет перекрыт, будет давление, возможно кровавая рвота. Сорвётся иммунка, сядет печень.

— А она не сядет от химиотерапии?

— Нет, препараты нового поколения более щадящие. Плюс на все можно поставить блокаду на период химии. Мы практикуем, мы достаточно неплохо можем справиться с последствиями.

Я даже не стал присаживаться.

Перегнулся через стол.

Закрыл свою карточку.

— Павел Антонович, не смейте, у вас есть все шансы. — Донеслось мне в спину. — Павел Антонович, пожалуйста.

— Геннадий Борисович с вами спит, правильно? — Задал я совсем не к месту вопрос, посмотрел искоса через плечо. Увидел, как в глазах полыхнула злость. — Я был прав. Не стали бы вы просто так из-за какого-то коллеги сидеть и уговаривать сумасбродного идиота. Ему повезло.

Я шмыгнул носом и покачал головой, а когда первый шок у заведующей прошёл, она все-таки вышла из-за стола и более строго произнесла:

— Я настаиваю на том, чтобы была терапия.

— Настаивайте, я рекомендую водку, либо коньяк и лучше настаивать рябину или смородину.

Павел

Из больницы я вышел как будто бы пьяный, перед глазами все двоилось. Я не сразу понял, что это из-за каких-то неправильных, совсем неподобающих для мужика слез.

Я сел в машину, откинулся на спинку сиденья, взмахнул рукой, показывая водителю, чтобы меня отвезли домой, и только там, в тишине, в пустоте, в какой-то неприятной прохладе, которая пронизывала до гостей, я смог нормально отдышаться, сидел у себя в кабинете, глядел на запиханные опять кучей документы в сейф и не понимал, какого же черта мне теперь делать.

Что мне делать?

Три или девять лет, отлично, шикарный результат! Либо непонятно сколько, если будет лечение.

Я встречал в своей жизни фаталистов, которые плевали на все и просто сваливали. Отживали последние годы так, как хотели, но мне-то хотелось к Тане. Мне-то хотелось с ней, мне-то снился новый год, рождество, дебильные пряники в глазури с острым и терпким привкусом корицы и гвоздики, мне-то домой хотелось, и как сопоставить эти две противоположности, я не понимал.

Наверное, от отчаяния, от какой-то боли душевной я набрал Ксюшу.

— Давай сегодня увидимся, — тихо попросил я и задержал дыхание, боясь, что старшая дочь откажет мне.

— Хорошо, мы приедем, нормально будет?

— Да, конечно. Во сколько, я закажу что-нибудь в ресторане.

— Не напрягайся, мы заедем, что-нибудь возьмём навынос. Жди!

Ксюша звонко чмокнула в трубку, и я прикрыл глаза.

Я использовал вот эти мгновения с дочерьми, как маленькую дозу какого-то наркотика, чтобы просто ощутить, что у меня не все потеряно, что все не так плохо на самом деле. И когда приехала Ксюша с Маргаритой, в доме зазвучали смешки, разговоры…

— Почему, пап? — Спросила Ксюша, накрывая на стол.

Я сидел, держал на руках внучку, которая лезла в лицо, пыталась содрать мне скальп с бороды, но при этом была жуть до чего очаровательна.

— Ты о чем? — Поднял глаза я на старшую.

— Обо всем, почему? Ты её любишь. Она тебя любит.

Горечь проступила на корне языка.

Как от дешёвого вина.

— Ксюш, не надо.

— Да я просто не понимаю. Мама, папа, любовь до гроба, а потом бац… Такие новости. Согласись, это странно и непонятно.

Я молчал, что я мог сказать, начать оправдываться и объяснять, что дело было исключительно во мне?

— Нет, не надо. Ксюша, иногда так бывает, что даже очень близкие, любимые люди наталкиваются на какие-то жизненные неурядицы.

— У вас не было с мамой неурядиц, — покачала головой Ксения, лукаво глядя на меня и мысленно говоря, что не надо ей врать, она тоже все прекрасно знает. — Вы были одной из тех пар, про которых говорят, что муж и жена одна сатана. Про вас говорят душа в душу. Я это все прекрасно знаю. Я вижу, как у меня живут свёкр со свекровью. Я вижу знакомых вашего возраста. Почему ты просто не сядешь и не поедешь к ней. Я же знаю, ты хочешь, даже сейчас ты позвал нас, а сам хочешь к ней. Это ж не сложно. Она же примет. Будет плакать, обвинять, конечно, но она, мне кажется, примет, потому что без тебя ей намного хуже, чем с тобой, даже с предателем, изменником и ушедшим мужем.

— Не говори так, — попросил я, тяжело вздыхая и разворачивая Маргариту от себя, а то ненароком действительно либо глаза выколет мне, либо бороду отдерёт.

Ксюша понятливо умолкла.

Свистнул чайник, она позвала нас к столу.

Маргарита измазала мне пирогами рубашку, измазалась сама, я хохотал, ловил её маленькие пальчики и целовал ручки.

Когда родилась внучка я, вопреки здравому смыслу, покупал детские украшения: маленький крестик, тоненькая цепочка, браслетики, колечки. Что-то приходилось заказывать у частных ювелиров, Таня закатывала глаза, говорила, что я занимаюсь глупостями, а мне просто так хотелось. Когда у меня Ксюша с Полинкой родились, у меня не было таких возможностей, а вот на первую внучку возможности были. И Ксюша плакала, когда видела эти подарочные наборы, говорила, что я с ума сошёл.

Ближе к десяти вечера Ксения с дочкой уехали, оставив меня одного.

Раны, которые были на душе, не спешили затягиваться, и поэтому я не давая себе возможности одуматься, перетряхнул снова аптечку, попытался найти что-то успокоительное, нажрался всего подряд: пустырник, ромашка, плевать. Хотелось уснуть так крепко, чтобы не видеть снов, но ни черта не получилось, поэтому опять в шесть утра я был на работе.

— Если Завадская не нашла себе юриста назначь встречу, — произнёс я Аркаше, когда тот появился в поле моего зрения.

— Да, хорошо. — Пряча от меня взгляд, сказал ассистент, и я покачал головой, дурак такой, чего стесняться, если уже сделал?

Я позвал его к себе в обед, начал давать указания, что и как, с кем нужно будет решить.

Я надеялся, что он останется моим мальчиком на побегушках. И поэтому мне нужно было, чтобы он максимально хорошо был осведомлён обо всем. Понятно, что дела я буду раздавать работающим специалистам. Ну все-таки кто-то, кто должен приносить мне все новости, у меня должен был остаться. Я ещё не понял, буду ли я лечиться или выберу такой нетривиальный способ самоубийства. Не знал, но подготовиться надо.