Она выскочила в коридор, пробежала до прихожей, и уже там щёлкнули замки входной двери.

Надо встать и закрыться, я уговаривал себя это сделать целых полчаса. А когда все-таки нашёл в себе силы и добрёл до двери, то понял, насколько мне дерьмово. Потому что повернув задвижку, я наклонился, чтобы выдохнуть, но вместо этого увидел, как на белом мраморе расползаются кровавые кляксы…

Твою мать.

Паша

Я ввалился в общую ванную, постарался нащупать где-то спонжи, эти ватные диски, прочую хренотень, которой Таня обычно пользовалась, но ни черта не выходило. Перед глазами двоилось, а раковина уже была вся в крови, да такое чувство, как будто мне пятак разбили баскетбольной битой.

Я постарался зажать переносицу сверху пальцами, чтобы остановить кровотечение, но ни черта не получалось. Такое чувство, как будто сосуды один за одним лопались, лопались и кровь потоком хлынула, как из водопада.

Выругался.

Прохрипел что-то нечленораздельное, включил кран с ледяной водой, горячую нельзя, горячая расширит, и кровь ещё сильнее пойдёт, постарался высморкаться так, чтобы все эти сгустки тут же вылетели.

Вода стекала алая с подбородка, а я только дышал через раз и ощущал, как металлический привкус уже осел в горле.

Паскудно, неприятно, ну да ладно.

С горем пополам напихав ватных салфеток в нос, я вернулся в спальню и обойдя кровать, дёрнул ящик тумбочки со стороны Тани.

Скотина, мразь последняя! На постели, которая после жены с девкой с какой-то, идиот старый, омерзение хлынуло волной так, что самому на себя руки хотелось наложить.

Придурок, думал что я, твою мать, никогда, больше, никогда, ни одна баба не окажется в этой квартире, никогда!

Было дурацкое чувство того, что я предательство совершил не тогда, а прямо сейчас и от этого горечь поднималась с самого дна.

Мерзко.

Настолько мерзко, что я застыл, стоя в раскоряку над тумбочкой и осматривая мутным взглядом её нутро, пытаясь найти тонометр. У Тани были разные, она с тридцати лет контролировала все эти изменения, потому что сама страдала от того, что периодически были вспышки. Сначала она думала, что это мигрени, но потом все-таки выяснила, что у неё очень сильно меняется давление на погоду. Здесь был аппарат и который по руке мерил, и старого образца со стетоскопом, и автоматический.

Вот автоматический вытащил, упал на кровать, вытянул руку, старался натянуть манжету, но пальцы, словно деревянные, каждый раз соскальзывали с ткани, и только с четвертого раза мне удалось закрепить все так, как надо.

Нажал кнопку.

Манжета стала раздуваться, создавая такое давление, что аж рука онемела, мне казалось ещё одно деление и пальцы посинеют, но в какой-то момент боль схлынула и пошёл обратный отсчёт.

Я нахмурился, присматриваясь к цифрам ещё в свете ночного светильника все было достаточно размыто, поэтому, когда аппарат пропиликал, что замеры закончены, я его поднял и склонился к лампе.

Твою мать, двести двадцать на сто двадцать.

Ну, отлично, отлично.

Я ощутил, как в голове стало расплываться болезненное онемение, дёрнулся, постарался открыть нижний ящик тумбы.

Таблетки.

У Тани должны быть таблетки, она же мне говорила, что вот жёлтые. Я вообще ничего не понимал. Если я болел, Таня сама знала, какие уколы мне колоть. Если у меня что-то где то стреляло, Таня знала, к какому врачу мне надо сходить. Ситуация с тем, что она была ответственна за наше здоровье, уже не менялась, не знаю, сколько лет. И да, я, наверное, даже разбаловался, я этим пользовался, потому что знал, что все всегда под контролем.

Таня прекрасно знала, сколько хлеба мне можно съесть. И почему у нас вместо искусственных жиров, каких-то растительных все больше в рационе животных. Это все было полностью на её плечах, и дурная мысль ускользнула в голове, что, ну, ты возьми трубку, позвони, спроси, какое лекарство надо взять.

Ну да, да, сейчас я позвоню, спрошу, какое лекарство надо взять. Она перепугается, позвонит Ксюше, Ксюша сорвётся, либо Полина сорвётся, да ещё хуже того, что Таня сама сорвётся, и буду я как дебил лежать, помирать после траха с любовницей, чтобы меня откачала жена.

Идиотизм, идиотизм и плевок Тане в душу.

Нет нет, нет, сам найду, сам найду эти чёртовы таблетки.

Я их даже нашёл, правда, не в спальне. А в аптечке, которая была в кухне, вывалил её в раковину, чтобы разобрать скопище блистеров, жёлтые таблетки. Господи, не знаю, Глебу позвонить, спросить, что он там от сосудов пьёт.

Это же тоже должно помочь, правильно?

Давление же должно в крови снизится.

Мысли, мысли дурацкие, плохие.

Я выхватил похожий блистер, посмотрел на таблетки, вроде жёлтые, да нет, не жёлтые, какие-то, дурацко-жёлтые. Как будто бы белой краской разбавленные, сразу хватанул две, запил минералкой из стакана, отдышался.

Настолько паскудно было, что хотелось лечь прямо на полу.

Но я упорно двигался вдоль по всей квартире, подмечая изменения, которые происходили в ней. Надо просто зафиксировать, надо просто выдохнуть, надо просто прийти в себя.

Да не может быть такого, чтобы я переволновался и в обморок грохнулся.

Вот ещё!

Вот ещё какой, твою мать, обморок.

Не будет никакого обморока!

Я это повторял себе, как мантру, как молитву, как самый главный зарок.

Шёл, цепляясь пальцами за стены, и понимал, что точно вывезу, все будет хорошо, все нормально.

Только какого хрена ноги подкосились?

Когда до спальни оставалось буквально несколько шагов, я ощутил онемение, а потом боль в коленях просто потому, что свалился, упал, носом влетел в кафель.

Холод укусил голый грудак.

А боль в голове вместе с тиканием часов стала заглушаться…

Это же хорошо?

Правда, хорошо?

Паша.

Очнулся я от того, что безумно затекло левое плечо. Им я как-то неудачно так упёрся в дверной косяк и поэтому, когда перекатился с живота на спину, ощутил как в руке стало стрелять. Проморгавшись, я вдруг понял, что эта давящая, с ума сводящая боль все-таки стала развеиваться.

Кряхтя, как столетний старик я, ухватившись за ножку маленького столика, который стоял в коридоре для писем и ваз с цветами, потянулся. Чуть не опрокинул столик на себя. И вот нахрена такие ненадёжные вещи ставить в квартире? Надо сказать

Тане, чтобы поменяла.

И какая-то мысль была похожая на оговорку по Фрейду. Надо сказать Тане, чтоб поменяла.

А некому сказать.

Один я. С любовницей тупой. Без семьи. Без детей. Потому что сам так решил. Потому что посчитал, что это самый лучший выход.

Сел, опёрся спиной о стену. Замёрз, как собака. Конечно, столько времени валяться на кафеле, а погода-то летняя. Кто будет включать тёплый пол? Никто. Правильно. И поэтому тут же по коже побежали мурашки. Передёрнул плечами. Постарался оттолкнуться и хоть на корточки встать. Повело. Так сколько время? Если начало шестого, надо собираться, ехать на работу. У меня там конкуренты не доены, партнёры не взвинчены.

Надо собираться ехать на работу.

Но вместо этого я дошёл до спальни. Поднял мобильник. Зарядки не было. Отключился.

Упал на кровать, потянулся и вытащил провод. Подрубил телефон. Лёг на бок. Накинул на себя одеяло, потому что знобило. Мобильник противно мигнув экраном, наконец-таки стал загружаться.

Нет, время шесть.

А чего меня так в сон клонит?

Чего мне так дерьмово?

Нет, дермовое — это моё обычное состояние. Я уже к этому даже привык, но я всегда вставал очень рано. Мне хватало нескольких часов сна. А может быть дело было в том, что я не спал. Может быть, дело было в том, что я долбанулся в обморок.

Липкий пот скользнул по спине и я ощутил, что ноги от холода судорогой сводит.

В жопу.

Открыв календарь событий, проверил, что на утро никого нет.

В жопу.