— Нет, не подумаешь. Если я буду каждый раз на перенервничал, так реагировать, то я с кровати не встану. Вы прекрасно знаете, чем я занимаюсь. Вы прекрасно понимаете какая сфера деятельности у меня. Так, что давайте что-то решать с этими обмороками и с этим давлением.

— Вы же понимаете, что некоторые вещи необратимы?

— Понимаю. Но это не говорит о том, что я готов с этим мириться. Да, лучше не станет. Сделайте хотя бы, чтобы было сносно. Прокапайте меня, я не знаю. Накачайте какими-нибудь витаминками так, чтобы ещё проскрипел хоть сколько.

Геннадий Борисович покачал головой. Ему не нравился ни мой настрой, ни моё отношение ко всему этому. Но мне было плевать.

Ближе к вечеру я вытащил планшет, раскрыл все рабочие файлы. Мигало как обычно приложение с видеонаблюдением с дачи. Развернул его и вот какая картина интересная. Таня, выбежав из чьей-то машины, ломанулась в сторону дома. И заперлась. Я увеличил скрин с номером авто и покачал головой.

Ну ты и зараза Разумовский!

Набрал жену. Нет, Таня ничего не поняла. Поэтому позвонил одному очень обязанному мне генералу и уточнил:

— У нас что-нибудь есть на Разумовского? Я не знаю, в твоём шлюхо-притоне появлялся? Не появлялся? Пробей пожалуйста по-дружески. Прошу.

Татьяна

— Ты меня поняла? — ещё раз зло прозвучал в трубке голос Паши, и я прикрыла глаза.

— Паш, ты чего разоряешься? Ты что, считаешь, что имеешь право указывать мне с кем встречаться, как встречаться и зачем встречаться? Может быть, ты как-то определишься со своей Раисой и перестанешь лезть в мою жизнь?

— Я тебя ещё раз спрашиваю ты поняла меня? Не смей приближаться к Разумовскому. Будешь видеть его на другой стороне дороги — беги, блин, через поле, не надо нам таких. Если тебе так нужен мужик, я кого-нибудь сам тебе подберу.

От злости у меня перехватило дыхание, он там оказывается не помирает, он мне там мужиков выбирает, а я здесь себя поедом грызу, что он лежит в больнице, а я такая сволочь, даже ни разу не сообразила и не приехала к нему. А зачем? Чтобы вот это выслушивать или, может быть, для того, чтобы он ещё что-нибудь отжёг, помимо ребёнка, нового мужика, своей Раисы, что, может быть, предложит и сообразить на четверых? А что, какая, к чертям, теперь разница?

— Я ещё раз повторяю, ты не властен над моей жизнью, поэтому не надо в неё соваться. Паш, мы взрослые люди, мы давно разошлись, тебе ни к чему лезть сейчас в то, как я живу, мне достаточно того, что ты меня обвешал, как новогоднюю ёлку шарами, недвижимостью, мне этого, поверь, и так много. Я знать не знаю, как я за половину буду платить налоги…

— Нормально ты будешь платить налоги, — резко выдал Паша, что у меня аж давление подскочило. — Я об этом уже позаботился. Не надо мне здесь ходить и рассказывать о том, что ты не знаешь, как, что будет.

— Паш, прекрати, хватит мне звонить, хватит лезть в мою жизнь.

Я бросила трубку первой, потому что не понимала, чего добивался мой бывший муж. У самого Раиса, а я не имела права приближаться к Разумовскому.

Да с чего он взял?

Разумовский, в отличие от его Раисы, брак не разрушал, Разумовский ни к кому не лез.

Этот нелепый, какой-то сдавленный, глупый в своём проявлении поцелуй он, конечно, наталкивал на мысль о том, что и Антону не совсем комфортно, и я немного растерялась, но тем не менее он был!

И от этого я ещё не могла абстрагироваться, странное было чувство внутри, как будто бы все логично, закономерно, но вместе с тем так по-идиотски выглядит, что хоть стой, хоть падай.

Ночь была плохая, дурная, а я такие называла обычно «на границе сна», когда вот-вот, вот-вот засыпаешь, а потом тебя резко выдёргивает в реальность. Такой сон бывает, когда спишь в самолёте. Когда сознание уплывает медленно, тихонько, а потом хрясь турбулентность, и тебя выкидывает в реальность.

Так вот, иногда такие сны случаются и без самолёта. Поэтому я, вздрагивая у себя в постели, психовала, вставала, спускалась вниз, шла заваривать чай и вообще, глядя на тёмный сад, на фонарики, которые были вдоль забора на столбах, все чаще приходила к мыслям, что, наверное, я как-то поспешила с тем, что переехала.

Я за столько лет никогда не жила одна. И, видимо, вот этот шок от развода он прошёл, адреналин, который был в крови, развеялся, и сейчас у меня пришло реальное осознание, что мне некомфортно жить в загородном доме одной. И, значит, надо было с этим что-то делать.

По документам квартира, в которой жил Паша, сейчас принадлежала мне, поэтому я считала, что имею полное моральное право завалиться, собрать его вещи и выставить их за дверь, но тем не менее я столько времени этого не делала, и сейчас это может выглядеть, конечно, немного глупо, но, с другой стороны, кто меня может осудить за глупость? У нас здесь как будто бы все лауреаты нобелевской премии.

Из-за этого утро пришло у меня запоздалое, сонное, и вот ведь какой парадокс — мне опять никто не звонил из дочерей, то есть они могли позвонить, сказать, что папа там нормально себя чувствует, так и так. Ну нет, такое чувство, как будто они устроили какой-то заговор.

Поэтому, не выдержав, я набрала Ксюшу.

— Мам, прости, тут не очень удобно. Я мелкую повезла на занятия.

— Ксюш, вот ответь мне на один вопрос. — Не вдаваясь в подробности, тут же начала сходу я. — Вот скажи мне, пожалуйста, вы с Полиной как-то договорились или что? Решили игнорировать меня последние несколько дней?

В трубке повисла тишина и я нахмурилась, глядя на утреннюю яичницу и противное авокадо, которое я терпеть не могла, но мне же гинеколог говорила, что мне необходимы нормальные растительные жиры.

— Мам, дело вообще не в этом. Никто ни о чем не договаривался. И вообще, что нам надо было делать? Ты высказала свою позицию, ты жена в разводе, и тебя никак не касается то, что происходит сейчас с отцом. Почему ты высказываешь сейчас претензию, что мы то ли не досказали, то ли не доделали, то ли не недообъяснили тебе что-то.

Ксюша говорила быстро, потому что, видимо, действительно опаздывала.

— Ну вы же хотя бы просто из соображений того, что я все равно могу переживать, могли с Полиной как-то обозначить ситуацию?

— Как? — Внезапно спросила Ксюша, и я от растерянности покачала головой. — Ну вот как, мам? Как мы должны были тебе интерпретировать эту ситуацию? Отец злой, отец нас всех выгнал. Он не помирает. Тебе такое резюме необходимо? Если да, я могу его ещё раз повторить. Ничего больше у нас нет на руках. Мы сами ничего не знаем. Мы не знаем из-за чего у него произошёл скачок давления, из-за которого он потерял сознание. Мы не знаем, что случилось именно в момент аварии, потому что он к себе никого не подпускает. Там носится этот его малохольный помощник, который уже всех с ума сводит. А на днях он вообще психанул и уехал в клинику своего лечащего.

Я нахмурилась.

— В смысле, в клинику своего лечащего?

У нас был один терапевт, у нас были одни специалисты.

— Я не знаю, он уехал в Здоровьемед. Он сказал, что там врач, который ведёт его последнее время, и он в курсе всех его болячек, и поэтому контактировать он будет только с ним, но никак не с медиками, которые знать ничего не знают по его медкартам и так далее.

Я покачала головой, странно было.

Мы полгода в разводе. Какой врач, который ведёт его последнее время? Он всегда наблюдался в нашей общей клинике, там, где у меня был гинеколог, мы всех специалистов там держали.

— Ладно, я поняла. Прости, прости за глупый дурацкий звонок.

— Нет, мам, это ты прости за то, что сорвалась. Ну я просто реально не знаю, как в этой ситуации реагировать. Мы с Полинкой балансируем, блин, как 2 канатоходца. Я не знаю, чего ожидать, ты приезжаешь, срываешься, но потом даёшь заднюю. Отец орёт, кроет матом свою Раису, при этом с таким незамутнённым идиотизмом заглядывает мне в глаза, как будто бы я должна была как-то иначе поступить и притащить тебя к нему на цепочке. Вы между собой определитесь, чтобы нам с Полиной было легче маневрировать. Я с радостью буду тебе рассказывать, что с отцом происходит, если тебе это нужно будет, но если тебе это не нужно, ты же нарычишь на меня.