Не было никогда у меня ни изжоги, ни язвы.

Конечно, какой тут будет, если Таня сама готовила всю жизнь, а в ресторанах придирчиво смотрела на меню и качала головой.

Не страдал я таким дерьмом никогда, а уж после курса её нутрициологии, вообще показалось, как будто мне желудок заменили, переваривать только что не камни стал.

— И получается, Паш... Я надеюсь, что удастся обойтись препаратами. Может быть, лучевая терапия нужна будет, в любом случае надо смотреть. Это тебе в этом деле онкологи помогут больше, но явно не я.

— А результаты?

— Ну что результаты? Если все обойдётся терапией, то вполне возможно, что не будет утраты никакой жизнеспособности.

— Но какие последствия буду иметь?

— Это сильные препараты, будет корёжить, будет дискомфортно, придётся перейти на специальное питание, пока как раз-таки идёт терапия, чтобы не нагружать, чтобы не было напряжения. Лишний раз не раздражать эту зону. У нас все это есть.

— А ещё? — тихо спросил я, глядя перед собой ничего не видящим взглядом…

— Ещё я тебе могу сказать, что лучше этим заняться сейчас, чем через десять лет, когда уже поздно будет что-либо делать.

— Но результат-то все равно один будет, даже если химия поможет дальше что? Явно ничего хорошего же не будет.

— Паш, ты рано себя накручиваешь. Мы в двадцать первом веке, слава Богу, и сейчас препараты намного качественнее.

— А если я не захочу лечиться? — Спросил, потому что представлял себе другую картину. Препараты, от которых будет постоянно тошнить, которые посадят печень, убьют почки. Вероятнее всего, будет нарушена работа мозга, потому что это все равно влияет, все влияет на мозг… Те же самые витаминки и те влияют, запускают процессы и создают новые нейронные связи. Хотя Таня уверяла, что новые нейронные связи создаются только тогда, когда ты учишься чему-то новому. И поэтому я не видел смысла мучаться оставшиеся там десять лет, сидя на препаратах, боясь рецидива. Может быть, оно нафиг не надо, может быть проще дожить то, что отмерено, и все, и не скитаться последние годы жизни по больницам, хосписам, стационарам.

— Паша, не дури. — Геннадий Борисович толкнул меня в плечо. — Ты боец или кто?

— Боец, — произнёс я с чувством горечи на губах. Когда девочки росли Таня купила им сказки. Шляпа полное неба и Маленький гордый народец Терри Пратчетта. Сама читала. Ей очень понравились истории. И когда я заинтересовался, стал разбирать, что там, да как, получилось все не слишком утешительно.

У него была серия книг про трех чародеек или ведьм, я так и не понял, потому что был безумно далёк от этого всего, но черным по белому в последних книгах серии была поднята тема эвтаназии, потому что сам писатель страдал какой-то болезнью.

И вот в последней книге Корона пастуха было рассказано, что каждый человек всегда предчувствует свою смерть…

Я тогда ещё посмеялся, Тане сказал, что какую-то фигню она принесла детям, и не надо вообще такое читать, они-то понятно, что детскую серию читали, но они же могли подрасти и начать читать взрослые книги. Таня фыркнула, называя меня слишком закостенелым. А я тогда не придал никакого значения тому, что, оказывается, реально каждый человек чувствует приближение собственной смерти.

Я вот чувствовал, наверное, поэтому все так сложилось.

Наверное, поэтому посчитал правильным остаться одному.

Чтобы не мучить никого своим уходом.

Я уверен, что в свой последний день выкурю сигару. Глотну Джеймсона. Переоденусь в один из своих костюмов любимых и сяду ждать.

Сяду ждать каждую секунду того, когда моё сердце замрёт.

Примерно так это будет.

Павел.

В онкодиспансере оказалось все немножко иначе.

Ни на какое обследование меня не отправили, а зайдя в кабинет к заведующей отделения, я наткнулся на циничную, слегка грубоватую даму, которая ради расширенной практики могла поехать и в места военных действий.

Посмотрев все бумаги, которые были у меня на руках, она цокнула языком так противно, что у меня в ушах заложило, и подняв на меня недовольный взгляд, сложила губы в узкую улыбку. Точнее, она просто пыталась скрыть оскал.

Таких я не любил.

— Значит, так. Вот это вот, что вы мне принесли, это вообще ни к уму, ни к сердцу, ни к какому огороду. Сейчас мы отправляемся на фгс, берём сразу биопсию и после этого только ждём результатов. Если они мне не понравятся, мы отправляемся на полное обследование. Если там ничего страшного, то все это будет решаться в другом формате.

Твою мать, фгс!

Ненавидел эту процедуру.

Прошлый раз мы делали её в частной клинике под наркозом, что я ни черта не почувствовал.

Сейчас же пришлось глотать этот шланг. Во вменяемом состоянии по горлу драло так, что я несколько раз умудрился блевануть.

Непонятно чем, потому что ничего толком не жрал и ощутил, что от всего этого у меня опять в ушах стал долбить пульс с такой частотой, что хоть застрелись.

И вообще вся манипуляция была настолько неприятной, настолько давящей, что я сотню раз пожалел о том, что вообще решил провериться.

Зачем, если оно есть, оно есть, никуда ты от этого не денешься. Затягивать ситуацию с тем, что надо лечиться, надо выгрызать у судьбы своё время, я не видел смысла.

Можно прожить оставшиеся годы реально использовав их с толком, а лечение…

Лечение парализует меня, сделает овощем.

Нет, я понимал, что нагнетаю. Но в моей практике случались люди и после инсультов, и те же самые онкобольные, и ничего хорошего в этом не было.

Мне кажется, я даже с какой-то обречённостью лежал в кабинете, где проводилась вся манипуляция с моим пищеводом, и отключив все чувства просто был смиренен, принимал ту долю, которую мне выделили.

— Не нравится мне ваш настрой, — сказала заведующая отделением, когда все закончилось.

Я стоял, натягивал на себя футболку, а она только кривила губы.

Отвечать не видел смысла, просто пожал плечами.

— Знаете, это вообще не моё дело, но так как вы обычно смотрят смертники, которые уже все для себя решили, если вас отправил ко мне Геннадий Борисович, я не имею права проигнорировать это, чем-то вы ему дороги.

И снова моё пожатие плечами, которое не означало абсолютно ничего.

— Так что вы как-то дождитесь хотя бы результатов биопсии, прежде чем пускать себе пулю в лоб. Ладно?

Не собирался я пускать себе пулю в лоб.

Самоубийство это трусость.

Я понимал самоубийство, когда стоит вопрос бесчестия, либо вынужденные действия, либо ещё что-то.

Опять-таки все зависит от контекста.

Но для себя я такой вариант не рассматривал.

Хотя отсутствие лечения разве это и не есть то, о чем мы все думаем?

Домой меня водитель привёз ближе к восьми вечера.

Я схватил все свои документы, выписки, рекомендации Геннадия Борисовича, зашёл в кабинет, открыл сейф, кучей запихал туда бумаги, а сам откинувшись на спинку кресла, заложил руки за голову.

Почему-то когда проблема из эфемерной стала реальной, мне безумно захотелось к Тане.

Лгут те, кто говорит, что подыхать не страшно.

Страшно.

Настолько, что всю ночь я просидел в кабинете, наплевав и на состояние своего давления, и на головные боли, я их даже, можно сказать, усилил тем, что сидел и тянул алкоголь.

Бокал за бокалом.

Вибрировал мобильник, кто-то что-то пытался от меня добиться, но мне было так плевать, так насрать на все.

Я даже не отреагировал на звонки Глеба, хотя прекрасно знал, что после развода ему много есть о чем поговорить, да одного его зятя только хватало на то, чтобы без умолку выбирать новые варианты того, как справиться со скотским поведением этого недомужика, плюс ребёнок, плюс Костя с установлением отцовства через суд.

Мои ребята с этим со всем прекрасно справлялись и без меня.

Я знал, что Глеб в надёжных руках, и, видимо, он просто хотел поговорить.

Ему дерьмово, мне дерьмово, может взять трубку и нажраться вместе?