Таня всхлипывала. Зажимала ладонью рот. Делала все, чтобы успокоиться, только спокойствием не пахло. Она потерялась, ей казалось, что все это неоправданно, все это жестоко.

— Тань, хватит. Хватит. Ничего не случилось. Никто не помирает. Ну, ляпнул и ляпнул.

— Вот сам и езжай. Оформляй на себя эту виллу. Я никуда не поеду. — Закозлилась она, и я покачал головой.

— Тань, ну я не могу. Я не могу взять и улететь в Сочи.

— Оформляй дистанционно.

— Нет, нет. Я тебя отправлю со своим партнёром. Дистанционно мы ничего не будем оформлять. Это не та сделка.

Таня прикусывала губы. Тряслась вся.

— Не хочу. Не буду. — Противилась она, а я понимал, что это было серьёзно только из-за того, что я вот такое вот ляпнул.

Я всегда был реалистом.

А если честно, ещё мне кажется я немного был мудаком что-ли в этом вопросе, потому что никто не готов признать, что сможет хоронить своих близких. Я например не представлял, если что-то случится с родителями или ещё что-то как на это на все реагировать? Потому что это страшно, это неприятно. И возможно реакция Тани была продиктована тем, что она просто не знает что будет, если такое произойдёт. А для меня это стало звоночком номер один, потому что после этой необдуманно брошенной фразы, все стало катиться куда-то в тартарары.

Первое утро я проснулся и увидел, что Таня пристально наблюдает за мной.

— Ты чего? — Спросил я сонно потягиваясь и откидывая подушку на пол.

— Ничего. Ты как-то странно храпел. — Произнесла она таким голосом, как будто бы уже поставила мне диагноз.

— Прекрати. — попросил я и медленно поднялся на локтях. — Я странно храпел. Я плохо ел. Тань, хватит.

— Нет. Не хватит, Паш. Не хватит. Особенно после того, что было пару месяцев назад, когда у тебя чуть давление не раздавило головной мозг. Не хватит. После твоей фразы. Нет, нет.

Я почему-то понял, что если действительно со мной что-то случится, то я стану для неё обузой, примерно тем самым Пашей, которым был в начале брака— слабаком, немощным. Но только молодой Паша, у него все было в руках, он мог управлять ситуацией, и он выкарабкался. Он добился своего и заставил очень быстро забыть о том: как это работать в две смены, как это рожать детей и не уходить в декрет толком. У молодого Паши было здоровье, а я сейчас понимал, что если со мной что-то случится, если я окажусь прикованным к постели или меня накроет реально каким-нибудь инсультом, инфарктом, что-то заставит меня потерять профессию, потерять работу, то это будет предательство. И самое смешное, что она от меня никуда не уйдёт. Таня не тот человек, который будет менять коней на переправе.

Она от меня никуда не уйдёт.

Но и смотреть на то, как она будет за мной судно выносить, я тоже не хотел. Это унизительно, когда заставляешь любимого человека страдать. Тем более это больно, когда из уверенного сильного мужика превращаешься в овощ, в ребёнка.

Без разницы.

Смотря, что накроет.

И я осознал, что если со мной что-то случится, то Таня окажется привязана к слабаку, который никак её не сможет ни любить, ни боготворить. Не факт, что он говорить то с ней сможет.

А я не хотел, чтобы она через десять-пятнадцать лет оказалась привязана к инвалиду. Таня не та женщина, которая будет смотреть на то, как человек корчится.

Да, у меня был буфер прожитых лет, который давал мне основания думать, что она не уйдёт, но это означало только то, что я сам буду стараться уйти как можно быстрее, чтобы освободить её.

И вообще это дерьмово, когда любимый человек становится заложником.

Это страшно. Особенно из-за того, что Таня так относилась ко мне. Так боялась потерять меня. Настолько сильно, что она плакала ещё больше месяца где-то по углам. Думала, что я не слышу и не вижу. Плакала она из-за моих слов о том, что я помру раньше неё.

И на меня наваливалось осознание, что если действительно что-то произойдёт, эти слезы будут сильнее и страшнее в несколько раз.

Оно обязательно произойдёт.

Так бывает.

Все мы не вечные.

Никто не даст гарантию, что после выгодного контракта не выпью лишнюю рюмку коньяка и не сяду так за руль. Никто не даёт гарантию, что, вылетев с женой в отпуск, у меня не скакнёт давление и не получится какая-нибудь аневризма. И тем более никто не может дать гарантию, что через десять лет у меня не начнётся альцгеймер, либо паркинсон.

Гарантий нет.

А есть женщина, которая отчаянно любит, до боли, до слез.

Есть мужчина, который не хочет в её глазах оставаться немощным дебилом. И выход из этого всего был только один— она не должна, и я не имел права обрекать её в случае чего на что-то дерьмовое, на что-то плохое.

Но ещё было впереди несколько месяцев, в течение которых я набирался мужества сказать о том, что мы разводимся. Потому что если бы мы не развелись, через десять или пятнадцать лет, я посмотрю на свою жену, безумно чудесную, но на такую обречённую быть навечно рядом с человеком, который ни черта не может сделать.

Паша.

Знать о том, что надо будет разводиться ни с чем не сравнимый ад.

То есть приходится думать и размышлять о том, как это сделать так, чтобы принести как можно меньше бед. И в этой ситуации я придерживался только такого, что хоронить предателя проще, чем любимого и единственного мужа. Поэтому в какие-то моменты я даже отчаянно считал, что совершаю ошибку и вообще не надо ни о чем говорить. Надо просто как-то решить эту ситуацию с тем, что возможно такое случится. Но чем дальше мы жили, тем сильнее и больнее я ощущал свой уход из семьи. Казалось как будто бы я наживую отрезал часть себя: руку, ногу без разницы.

Но почему-то немного романтизации все же включилось в историю. Я ощущал как будто бы это было сердце.

В какие-то моменты я даже думал, что перестраховался, пересрался просто и все не так страшно на самом деле.

Но когда спустя три месяца мне снова слегка поплохело от того, что мы с Таней летали в Адлер, я понял, что вот в таком состоянии, в таком шоке, она будет пребывать весь остаток жизни со мной. Она будет бояться, вдруг со мной что-то произойдёт. Она будет переживать, а сможет ли она вовремя успеть меня поймать? Причём ничего такого страшного с моим здоровьем не было. И все чаще звучали разговоры о том: что надо проверяться, надо смотреть, надо следить.

— Паш, ну ты пойми, я не просто перестраховываюсь. Для меня это действительно важно. — Объясняла мне Таня, когда мы в очередной раз съездили на какое-то мега крутое обследование, где меня только что по клеточкам не разобрали. Пытались выяснить склонность к тромбозам, чтобы исключить и этот вариант. Но ничего такого у меня не находилось и я понимал, что всему виной моя работа.

Я был слишком нервным, слишком дёрганным.

Я все-таки придерживался мнения, что мне платят за чужие нервы. Поэтому не было другого варианта, что все чаще и чаще я буду натыкаться на то, что на фоне стресса могу что-то не вывести. Могу как-то оступиться и это приведёт к тому, что Таня этого не переживёт. А я не хотел.

Я ни разу не хотел, чтобы она страдала. Проще похоронить предателя.

Это действительно так.

И к разводу я готовился обстоятельно. Я выбирал момент, когда сказать про него будет достаточно честно, но момент выбрал сам себя.

Я лежал после того, как мы с Таней были вместе, а она прислушалась к моему сердцебиению, прислушалась с опаской. Для неё это по-моему стало каким-то триггером. Поэтому я вытащил телефон и развернув его к Тане, показал фотку девицы, с которой мы пересеклись несколько месяцев назад. У меня ничего с ней не было. Просто отметил себе, что вроде ничего такая, чисто визуально, не вдаваясь ни в какие подробности.

Но Тане я говорил другое.

Тане я говорил то, что заставит её возненавидеть меня и уйти.

И она ушла.

А я смотрел ей вслед. Наблюдал за тем, как исчезает в дверях её хрупкая фигура и самое главное, безумно родной и близкий аромат, который я никогда не буду чувствовать дальше. Мне казалось это более честно, нежели чем доживать свою жизнь и наблюдать за тем, как она будет угасать рядом со мной немощным, беспомощным и вообще каким-то получеловеком что ли. А я догадывался, что такое может быть при моём уровне стресса.