Ревновать есть смысл, когда человек не уверен в себе, когда он точно знает, что ему предпочли кого-то другого. Но Паша не ушёл от меня, он был моим мужем до сих пор.

Почему?

Потому что его девка бегала и не могла ни найти ключи к нему, ни какой-то подход.

Ревность — проявление неуверенности.

А я была уверена в том, что он до сих пор мой. Поэтому ревность нет. Это было, скорее всего, какое-то брезгливое чувство, что он там где-то лазит по каким-то бабам, а ревности не было.

— Паш. Почему тебе так сложно ответить на вопрос без всех твоих вот этих вот загонов, без твоей игры слов.

— Мне нечего тебе отвечать, — пожал плечами Паша и все-таки двинулся в сторону террасной двери, дошёл до неё. Щёлкнул замком и открыл. — Выходные? Да, мы увидимся в выходные?

— Нет, Паш, либо ты мне говоришь сейчас все, что можешь сказать, либо мы не увидимся в выходные. Если ты сейчас выйдешь за эту дверь, то знай дальше никаких разговоров не будет. Ещё раз приедешь с какой-нибудь недвижкой я тебе эти бумаги сам знаешь в какое место засуну. Ещё раз захочешь поговорить со мной по телефону, и ты просто больше никогда до меня не дозвонишься, захочешь через девочек…

— А вот по поводу девочек вообще интересно вышло. — Паша перебил меня и склонил голову к плечу. — Знаешь, они автоматически выбрали нейтралитет. Мне не рассказывают про тебя. Тебе не рассказывают про меня, умные дети. Согласись, у нас, в принципе, с тобой хорошие дети получались. Не надо было останавливаться. Надо было третьего рожать.

— Ты меня добить хочешь? — Взвилась я, понимая, что он действительно сейчас прыгал у меня по нервам, заставлял меня чувствовать, что я не должна чувствовать. Опять он пытался пробудить во мне злость.

Злость от моего дня рождения, когда Раиса стояла сопли, жевала и рассказывала о том, что Пашенька очень хочет сына. Помогите нам.

Он это пытался сделать, он пытался вывести меня на эмоции так, чтобы я не могла думать.

— Павел, — позвала я его резко, — ты сейчас играешь, не надо уводить меня в другую сторону…

— Я тебя никуда не увожу. Я просто признаю очевидное: у нас хорошие дети, которые выбрали нейтралитет, и нам не надо было уговаривать их пойти на это. Они как-то сами скооперировались. Молодец девочки, умные девочки.

— Если ты сейчас ещё скажешь про сына...

— Нет, Тань, я, наверное, не скажу про сына, потому что ты и так уже завелась. Но в целом ты должна знать, что я был бы не против, если бы мы с тобой родили ребёнка.

— Ты меня пытаешься вывести.

— Не спорю, потому что ты пытаешься удержать меня.

Я зарычала, дёрнулась к нему навстречу, но Паша в этот момент схватил меня за запястье.

— Тань, никакой тайны нету. Я развёлся, потому что кобелина проклятая, потому что я хотел молодую трахать и все. Я развёлся, потому что мне мало было тебя. У нас с тобой были слишком моногамные отношения. Сейчас я свободен, несмотря на то, что у меня официально есть какая-то спутница, в целом я могу себе позволить после переговоров снять любую бабу в ресторане и жарить её всю ночь в номере отеля. В целом я сейчас волен использовать любое своё право на любую вероятность секса втроём, вчетвером, плевать! С тобой у меня этих прав не было, поэтому мы развелись, Танюш, я просто не хотел и дальше продолжать жить в клетке. Жизнь с тобой это золото, но тем не менее это клетка. А мужчины сами по себе, по природе, они не созданы для верности. И меня всегда удерживало в браке с тобой в первую очередь уважение. Я не мог так поступать, но, знаешь, всему приходит рано или поздно конец, поэтому я не вижу какого-то двойного дна в истории нашего развода. Мы разводились, потому что я просто хотел по-другому, потому что я просто хотел без обязательств тогда, когда я хочу, тогда, когда мне это надо. Даже элементарно между заседаниями в машине по-жёсткому. Не надо искать в себе причину, Тань. Причина во мне.

— А когда ты говорил, ты что хочешь обратно, хочешь попробовать обратно?

— Ну ты подумай сама своей головой, я же не железный. Я же вот смотри, как хочу быть и свободным в сексе, и в то же время возвращаться не в пустую квартиру. Циничненько, да?

У меня задрожали губы.

— Так что не надо удивляться таким моим звонкам, сообщениям и желаниям, я просто эгоистичная сволочь, которая хочет и на ёлку залезть, и жопу не ободрать, и девок менять молодых и к жене под бочок возвращаться к её булочкам. К её плюшкам. К долгим нежным вечерам, когда она встаёт за спинкой кресла, кладёт свои ладони мне на плечо, растирает их. Видишь, я вот такая мразь. Так что не задавайся вопросом, почему мы развелись, потому что я тебя уважал и уважаю до сих пор. Поэтому имею право и говорю с тобой честно и откровенно. Понимаешь, любовь моя.

И эта «любовь моя» сорвало все тумблеры, я дёрнулась, вырвала руки у него из захвата и прохрипела:

— Я тебя ненавижу, Градов, ненавижу!

— Я рад, — оскалившись, улыбнулся Павел.

Павел

Я был так рад, что она меня ненавидит, что чуть не потерял сознание.

Когда вышел за порог, меня повело, я схватился нетвёрдой рукой за перила, но все же дошёл до машины. Упал на заднее сиденье, растянулся, хлопнул дверью и хрипло произнёс:

— Вези меня обратно в больницу.

Водитель нахмурился, видя, что мне совсем ненормально, но мне было уже плевать.

Я оказался прав.

Я всегда оказываюсь прав.

Это очень дебильное чувство того, что не может быть у тебя ошибки. Иногда бы рад ошибиться, иногда бы рад понять, что перестраховался старый дурак или ещё что-то сделал не то, но нет…

Такие, как я, они ошибаются.

Доехав до больницы, я вылез из машины и также, пошатываясь, направился в сторону крыльца.

— Вас проводить? — подорвался водитель, но я махнул рукой, дошёл до приёмного покоя. Направился в сторону лифта, долго ехал на свой этаж. Хотя этажей всего там было три.

Геннадий Борисович ждал меня у себя в кабинете.

Я зашёл медленно и присел на кушетку, зажмурил глаза.

— Там все настолько серьёзно?

— Я тебе скажу больше, там все настолько неясно.

Я перевёл взгляд на врача, он вытряхнул мои документы, вытащил какой-то снимок.

— Вот это же фгс правильно, делал чуть больше полугода назад, что в заключении… В заключении ничего страшного нету. Но я, когда сидел, разбирал все бумаги, все думал чего так все странно. И вот смотри, вот здесь… — Геннадий Борисович вышел из-за своего стола, обошёл его и встал напротив, взял ручку и, на свет, показав мне снимок, обвёл одну зону, которая была темнее, чем нужно. — Это опухоль. Её могли посчитать за полип. И странно, какого черта не предложили удалить. Но если это все так, как я думаю, это опухоль, и хорошо, что мы её заметили сейчас, а не через год и не через пять, потому что все это купируется. В общем, я созвонился с онкологом. Езжай в диспансер, сразу иди к заведующему платным отделением, тебя будут ждать, поведут на пэт, чтобы точно. А после они уже решат, что делать, куда тебя отправлять. Будут, скорее всего, брать гистологию. Посмотрим на клетки, какие они, если что, по размерам... Но опять-таки полугодовой снимок давности. Паш… Я могу сказать, что все это обратимо и хорошо, что поймали сейчас. хорошо, что твои обмороки…

— И поэтому кровь была?

— Вполне, — честно ответил Геннадий Борисович и, отложив снимок на стол, сел рядом со мной. — Ты, главное, не расклеивайся и не дури. Я, конечно, понимаю, что ты к своему уходу готовился обстоятельно, но не настолько, чтобы потерять голову от какого-то затемнения на снимке, будут результаты гистологии — будет все более прозрачно.

— И чем грозит?

— Смотри, судя по размерам, — Геннадий Борисович потянулся и потёр подбородок. — Судя по размерам, очень надеюсь обойтись препаратами. Понимаешь, это такое место... Пищевод не самое удобное, не самое удачное. И, конечно, что чаще всего летальный исход. Но обычно люди спохватываются, когда уже становится очень больно. Они списывают это на язву желудка, на постоянную изжогу…