Или все же первый вариант был не так плох? Как же хотелось выжить и покинуть это жуткое место. Цена конечно была аморальна и неприемлема, да и не факт, что смогла бы я с ним…

Сомнения завладели мной. А вдруг эта помощь будет просто побегом? А такое, наверняка, каралось казнью. И если меня поймают, то мне точно не жить. К тому же где-то был мой муж, боярин Адашев, и пока не нашли его бездыханное тело, он мог объявиться в любой момент. И когда он узнает, что я сбежала с каким-то мужчиной, то мне точно будет несдобровать, если муж вообще не прибьет за измену. Кругом царствовал домострой, и женщина становилась бесправной, едва ее выдавали замуж.

Нет, принимать помощь этого опричника было не просто опасно, а смертельно опасно. И, наверняка, после подобного меня еще и общество заклеймит позором. От слова «блудница» точно не отмыться будет.

— Нет, — ответила я тихо, уже приняв решение.

Все-таки через себя я переступить не смогла. Отдаться непонятно кому, только чтобы получить мифическую свободу, нет уж. Это было выше моих сил, и моральных, и физических. Наверное, настоящая Марфа ответила бы так же. Все же в те времена женщины были более скромными и правильными. Но даже мне, женщине XXI века, эта грязная сделка — «спасение за ласки» — казалась аморальной и дикой.

— Что нет? — переспросил Кирилл, прищурившись, и, видимо, не желая верить, что я отказываюсь.

— Никаких ласк тебе не будет, понял? — процедила я твердо. — Я думала, ты по доброте душевной хочешь помочь, а ты не лучше того разбойника, воеводы своего рыжего, который зарезать меня хотел еще в доме мужа.

— Не смей меня с ним ровнять! Я не такой.

— Не такой, ты прав. Ты ещё хуже! — произнесла я едко, брезгливо поморщившись. Терять мне уже точно было нечего в этом мире. — Твой воевода, по крайней мере, честен и зло открыто делает, и не скрывает. А ты притворялся добрым другом, а сейчас показал всю свою низменную натуру. И если думаешь, что я стану твоей любовницей, ты ошибаешься. Никогда этого не будет!

— Одумайся, Марфа. Без меня тебе не протянуть долго. Казнят тебя как жену государева изменника.

Он ещё угрожал и запугивал! Настоящий гад. И как я могла только подумать, что он хороший, когда он заступился сначала за бабку чернавку, а потом за меня? Знатно я обманулась на его счёт.

Я ощутила, что моё сердце наполняется ненавистью к этому типу. Просто натуральный злодей он, вот кто! Но я не собиралась поддаваться ему. Вот теперь из принципа не буду.

— Вон пошёл, — прошипела я со сладкой улыбкой на губах. — Больше я говорить с тобой не хочу. Паскудник!

Откуда из моего подсознания вырвалось такое бьющее бранное слово, я не знала. Но оно очень подходило к нему сейчас.

Я видела, как Черкасов поменялся в лице и попятился от меня. На его красивом лице заходили желваки.

— Спесивая ты, боярыня… пожалеешь ещё о том, да поздно будет…

С этими словами Кирилл окинул меня темным взором и стремительно вышел из моей темницы, гаркнув охранника, чтобы тот снова запер меня.

— Я и так жалею, что попала сюда. Знала бы как всё будет, никогда бы не согласилась, — прошептала я себе под нос. — И зачем цыганка отправила меня сюда, если я не проживу тут и более трёх дней…

Оставшись одна, я устало плюхнулась на мешок с соломой, облокотилась о холодную стену.

Я чего-то не понимала. Разве в этом времени не ценили в женщинах скромность, набожность, целомудрие? Да и Черкасов сам принёс мне платок, чтобы прикрыть голову, типа грех с непокрытой головой мне быть.

Однако, почему мне тут же предложил стать его любовницей в обмен на помощь? Это вообще, как сочеталось с благочестием, за которое ратовали в то время? Я совсем запуталась.

И всё равно он был мерзким каким-то. Нет, не внешне, а внутренними качествами, поступками. Зная, что меня могут казнить или пытать, а дети останутся сиротами, он пришёл ко мне и начал в наглую торговаться за мои «ласки», как на рынке. Как же хотелось, чтобы этому козлу прилетела «ответка» за его гнусное предложение.

Оставшись одна, я долго сидела с закрытыми глазами, снова и снова пытаясь понять, что же мне делать, но ничего путного на ум не приходило.

В какой-то момент, открыв глаза, я отметила, что вокруг не темно, как вчера, когда меня приволокли сюда, а приятный свет разливается по всей грязной темнице. Я тут же бросила недоуменный взор на слюдяной фонарь, так и оставшийся на прежнем месте после ухода Черкасова.

Именно он освещал пространство. Похоже этот наглый опричник впопыхах забыл его. И это было чудесно. Хоть не так жутко будет сидеть в этой темной, сырой норе.

Я взяла фонарь в руки, рассматривая причудливые рисунки птиц, которыми была расписана слюда. Заглянула внутрь, едва поняла, как он открывается. Там горела свеча, довольно толстая, и наверняка ее хватит надолго. Хоть какое-то утешение в этом жутком месте.

Проверив корзинку с едой, что принес Черкасов, я достала продукты. Немного поела хлеба и рыбы, которая оказалась на редкость очень вкусной. Похоже на сома, что-то среднее между тушеным или копченым мясом. Запила квасом. Я не понимала, то ли я такая голодная, что пища показалась такой восхитительной на вкус, то ли в этом веке были такие качественные продукты, от которых даже запах вызвал слюноотделение.

После корзинку с едой я спрятала под мокрое сено в углу, вдруг еще отберут. Потом начала вертеть в руках платок и сетчатую шапочку. Не знала, как ее надевать, поэтому засунула ее в корзинку, а платок завязала на волосах как умела: просто одев на голову и концы обернув вокруг шеи и завязав назад.

Когда за решетчатым окном совсем стемнело появился охранник, принес мне кусок хлеба и воду. Сунул еду через решетку, поставив миску и крынку на грязный пол.

— Ешь, боярыня.

С этими словами он ушел.

Я же осталась опять одна, довольная, что охранник не пошел проверять мои запасы и не забрал оставленный Черкасовым фонарь.

Вторую ночь я так же провела на мешке с сеном. У меня уже всё болело от скрюченного положения, в котором я полусидела, а нос зашмыгал. Сырость и холод в камере были невыносимы.

Встала едва рассвело, чтобы размять затекшие ноги. Немного походила по камере.

Фонарь я так и не гасила, не знала, как его потом зажечь. Ведь в это время точно не было ни спичек, ни зажигалок. И как-то зажигали свечи по-другому. Огнивом, что ли? Но в этом я не была уверена.

Отметив, что свеча в фонаре сгорела только на четверть, я немного успокоилась. Может, и на следующую ночь мне её хватит. А там… там, может, уже и не нужно будет. Если меня казнят.

По стене, через окно под потолком, стекала вода. Я подошла к ней, брезгливо рассматривая. Она вроде была не сильно грязная и не пахла. Скорее всего или талый снег, или дождевая. Хоть и чувствуя омерзение, я всё же набрала полные ладони воды и умыла лицо, приходя в себя. Все же так было получше.

Опять начала осматривать свою одежду, которая была на мне.

Внизу длинная белая сорочка по щиколотку, сверху парчовое тяжелое платье с вышивкой, короткие темные сапожки и шуба. Ни нижнего белья, ни украшений не было. Только деревянный простой крестик на шее на веревке. Мысль о том, чтобы отдать охраннику какие-то драгоценности, у меня возникла ещё вчера, едва я попала сюда, чтобы он выпустил меня. Но у меня ничего не было. Возможно, боярыня Марфа не носила дома драгоценностей? Или у неё их не было. Хотя, вряд ли не было. Платье дорогое, да и слуги у Марфы, а теперь у меня, были. Тогда хотя бы серьги или кольца, наверняка, имелись. Скорее всего остались дома.

Я опять села на мешок и начала нервно теребить низ рукава платья, украшенный белым жемчугом. Всё думала о своей судьбе, и как там малыши.