Я внимательно слушала слова мужа и молчала. Понимала, что он лучше знает, как нам выбраться из нашей непростой ситуации. Видела, что он уверен в своих словах и точно знает, как нам поступить дальше.

Боялась только одного: как бы Адашев не прогнал меня с Наташенькой прочь за бесчинства Марфы. Но пока он молчал о том, и это очень напрягало меня. Я понимала, что Андрюшу Федор точно при себе оставит. Было видно, что он не просто любил, а обожал сына. А вот мы с дочкой явно были ему как обуза, да напоминание об унижении. Я — изменщица, а Наташенька — дочка его врага-брата.

Потому я вела себя тихо, послушно. Надеялась только на то, что Фёдор сможет простить меня. Ведь без него мыкаться снова мне не хотелось. Всё же мужчина, да ещё и муж, в те времена был хоть каким-то защитником. Я да понимала, что не люблю его, а Кирилл все еще в моем сердце. Но то что Марфа была венчана с Адашевым, сразу же делало мои чувства к Черкасову невозможными. Не могла я при живом муже быть с другим, это на всю жизнь мою и детей позор будет.

— Схоронила ты добро моё, сестрица, как я велел тебе? — вдруг тихо спросил Адашев Феклу.

— Сберегла, а то как же. Здесь, под полом, припрятано.

Баба полезла в дальний угол горницы и достала некую каменную шкатулку, подала её Фёдору. Он быстро раскрыл её, и я краем глаза увидела там какой-то бумажный свёрток и ещё какие-то небольшие вещицы. Но разглядеть не успела, муж быстро захлопнул шкатулку.

— Благодарствую, Феклуша. Услужила брату, так услужила. Вовек твоё добро не забуду. Как только всё улажу с царём-то и вернусь в Новгород, в моих хоромах будешь жить, сестрица, как я и обещал.

На утро Фёдору стало лучше.

Сон в нормальной постели, целебный отвар и медовые растирания Феклы очень помогли и предали ему сил. Однако он был сильно избит, всё тело в синяках и кровоподтёках. Похоже, Сидор хорошо поиздевался над ним. Но утешало то, что все его конечности были целы, и он передвигался сам.

Добрая Фёкла дала нам простую одежду, чтобы переодеться и не привлекать внимания, свою и которая осталась от мужа.

На заре мы отправились на телеге на северо-запад в ближайший город, Балахну. Он находился всего в сорока верстах от Новгорода и располагался на дороге, ведущей в сторону Белого моря.

Лошадью правила сама Фёкла, она поехала с нами, чтобы довезти нас до Балахны. Дорогу указывал Фёдор, а его сестра всё внимательно запоминала, чтобы потом вернуться обратно.

Никто не должен был знать, кто нам помог, поэтому Фёкла и поехала сама и должна была вернуться одна, по дороге заехав на базар и прикупить что-то, чтобы была видимость того, что в Балахну она ездила на рынок. Своих четверых деток она оставила на девку-чернавку, сказав, что вернётся через два дня.

Федор велел сестре возвращаться обратно только днем. Ночью в окрестных лесах было много лихих людей, а в светлое время постоянно по дороге ездили царские стрельцы или почтовые кареты. Федор велел Фекле на обратном пути обязательно прибиться или к служивым, или к другой телеге, чтобы было безопаснее.

Федора мы везли, укрытого старыми мешками и сеном, чтобы никто не заметил его. Я тоже сильно куталась в черный платок и черную рясу. Когда-то Фекла была послушницей при монастыре, и это монашеское облачение у нее сохранилось. Я изображала монахиню, теребя четки в руках. Наташа и Андрей как будто были детьми Феклы.

Мы благополучно миновали верстовые посты, и служивые стрельцы даже не обратили на нас внимания, пропустив телегу Феклы, не проверяя.

С собой мы захватили клетку с двумя почтовыми голубями. Должны были отправить Фекле послание с нового места, где будем жить.

По приезде в Балахну мы остановились в одном из трактиров на окраине. Фёкла уехала, а мы решили немного задержаться здесь. Фёдору стало хуже, у него опять поднялся жар, а жуткий кашель беспокоил его и днём, и ночью.

Несколько дней я провела у постели мужа, он был очень слаб, бредил и находился в горячке. Я обтирала его прохладной водой, отпаивала травяным настоем, что дала местная знахарка, которую помогла мне найти жена трактирщика.

На третьи сутки мужу стало гораздо лучше. И он даже сходил в баню при трактире и с аппетитом поужинал. Я была рада этому. Однако его жуткий кашель, хоть и стал потише, но так и терзал его существо. Я боялась, как бы два месяца в темнице у Сидора не разрушили лёгкие Фёдора. После сырости и гнили в застенке вполне могла развиться чахотка или воспаление лёгких.

На следующий день я опять была у знахарки, и она рассказала мне, как сварить ещё более сильный отвар для лечения застарелой простуды и лающего кашля.

Расплатившись со знахаркой золотой пуговицей, которую я срезала с дорогого кафтана Фёдора ещё в доме его сестры, я на обратном пути забежала на местный торжок и прикупила нужных трав для отвара Фёдору, а также в лавке у лекаря приобрела специальный бальзам на медвежьем жире для ручек Наташи. Экзема так и беспокоила девочку, хотя в последние дни наметилось некое улучшение. Этот бальзам хорошо снимал чесотку в её руках и успокаивал кожу. В дальнюю дорогу я хотела обязательно взять его.

Уже после полудня я зашла в нашу комнату, которую мы занимали в трактире на втором этаже. Фёдор был один, дети играли во дворе с трактирной кошкой. Я быстро захлопнула дверь ногой и поставила перед мужем тёплый целебный чай.

— Я отвар тебе принесла. Жена трактирщика помогла мне сварить по рецепту знахарки. Он от кашля твоего. Попей.

Фёдор, который в этот момент что-то сосредоточенно писал пером на бумаге, как-то подозрительно взглянул на меня и произнёс:

— Отравить, что ли, задумала? Или ещё чего замышляешь?

— Господи, Фёдор! Я же помогла тебе бежать. Неужели ты всё ещё сомневаешься, что я изменилась?

— Сомневаюсь.

— Я три дня от постели твоей не отходила нынче. Если бы я хотела извести тебя, то давно бы это сделала. Зря ты никак не можешь поверить, что я действительно изменилась.

— Хотелось бы мне верить в это, жена.

— Да пойми ты, я хочу всё исправить. Ты должен поверить мне.

Адашев долго пронзительно смотрел на меня и явно что-то обдумывал. Наконец мрачно произнёс:

— Если и впрямь одумалась ты и осознала свою вину, то добро. Смерти я тебе не желаю.

— Спасибо, Фёдор, что зла не держишь на меня.

— Зла не держу. Всё ж из застенка спасла меня. За то благодарен. Но простить никогда не прощу.

— Да, я понимаю. Но я не осуждаю тебя. Не знаю, смогла бы я измену кому простить.

Он опять долго пытливо смотрел на меня, словно сканировал взглядом. Потом вдруг громко выдохнул и сказал:

— Тогда слушай меня, Марфутка. Ты всё ещё моя жена. Венчаны мы с тобой перед Богом и людьми. Ты оступилась, и грех твой страшен. Но покаялась передо мной, и вижу, что искренне. Потому беру тебя как прежде под защиту свою, и перед всеми ты, как и прежде, будешь моей супругой. Оберегать и кормить тебя буду, и даже в монастырь тебя не отправлю.

— Ох, спасибо, Фёдор! Ты очень добр!

— Помолчи, сорока, пока муж говорит.

— Да, прости.

— Я даже твою приблудную девку оставлю при тебе, так и быть. Пусть с нами живёт и ест за одним столом. Но она должна знать, что не моя она, и знать своё место.

Он говорил о Наташеньке, и я молча кивнула. А в моей душе даже потеплело. Всё же Фёдор Адашев оказался благородным и совестливым мужчиной. Потому что терпеть и содержать дочку жены от любовника не каждый бы стал. Всё же времена те были лютые. Муж в ярости вполне мог расправиться с нагулянным чадом или же выставить прочь из дома, отдав малыша в монастырь или чужим людям. Потому то, что Федор разрешил малышке остаться рядом со мной и тем самым подтверждал, что будет и о ней заботиться, было скорее исключением в те времена.