Когда Кирилл ушёл, я поужинала с детьми, немного с ними поиграла в их спальне, отпустив Агриппину на два часа отдохнуть. Ведь она целыми днями проводила с Наташей и Андреем, даже спала на узком топчанчике в детской. Я велела слугам найти и принести няне небольшую кровать, чтобы ей было удобнее. Будет довольна няня, и деткам будет лучше.

Уже поздно вечером я осталась в своей спальне только с Просей. Она помогла мне ополоснуться и расстелила постель.

— Прося, скажи, а где мои украшения? — спросила я, расчесывая волосы. — Серьги там кольца. Я что-то не нашла, осмотрела все сундуки и шкаф, но там только одежда и обувь.

Я отчего-то была уверена, что раз у Марфы были богатые наряды, около трёх десятков, да шубы, то точно должны были иметься и украшения. Причём я уже выяснила, что одно такое платье из парчи, расшитое золотом и бисером, а некоторые и жемчугом, стоило почти как породистая лошадь, а то и больше. Так мне сказала Прося ещё вчера.

— Не могу знать, Марфа Даниловна, — ответила моя горничная. — Поди в тайник спрятала, да позабыла куда?

— Спрятала?

— А то как же, все богатые люди деньги да каменья прячут. Так все делают, чтобы слуги ничего не украли.

— Да, я прятала, прятала, а теперь хоть убей, не помню, куда спрятала, — ответила я.

— Наверное, Серафима знала. А нам-то дворовым слугам никогда о том неведомо было.

Я вздохнула. Где искать эту бывшую горничную Марфы Серафиму, неизвестно. Одна надежда была на Черкасова, что и ключника, и Серафиму он найдет.

И вообще, как бы узнать, где этот тайник в доме, где хранились деньги? С прислугой говорить об этом не хотела. Сама же я уже обошла и проверила все комнаты, но не нашла ни ларца с деньгами, ни закрытого какого шкафчика.

— А может, под пол припрятала, хозяйка? — предположила Прося. — Давай я сейчас посмотрю тут всё.

— Помоги, сделай милость, Прося. Если найдешь мои драгоценности, я очень благодарна тебе буду.

Прося кивнула и начала быстро осматривать деревянный пол. И на удивление, спустя четверть часа, она всё же нашла тайник. Под сундуком, что стоял в углу и был не сильно тяжёл, поднималась половица, а там — довольно увесистая шкатулка.

Я уселась на кровать и с интересом начала рассматривать драгоценности Марфы, лежащие в деревянной шкатулке: перстни с камнями, жемчужные бусы, браслеты, длинные серьги и даже дорогие подвески на кику, как объяснила Прося.

— Ничего себе, какое богатство! — тихо произнесла я, рассматривая перстень с красным камнем, похожим на рубин.

— Так Федор Григорьевич очень баловал тебя, хозяйка, любил очень, — заявила Прося, подходя и улыбаясь.

— Спасибо, что отыскала шкатулку. А теперь ступай спать, дальше я сама.

— Покойной ночи, Марфа Даниловна.

Прося вышла, а я снова начала перебирать драгоценности Марфы.

Да с таким богатством и деньги не нужны. Можно продать что-то, и на жизнь хватит.

Сразу видно, что Адашев сильно любил Марфу и баловал.

И тут меня накрыло видение.

Опять увидела перед собой Фёдора, его недовольное лицо и тёмные глаза. Тут же видение стало под другим углом, и я как будто уже наблюдала за разговором Марфы и её мужа со стороны.

Адашев залепил Марфе увесистую пощёчину, которая опрокинула её на кровать. Она отчего-то была в одной рубахе, простоволосая и босая.

Она схватилась за горящую щёку, и я отчётливо ощутила, как в ней поднимается злость на мужа.

— Какая ж ты неблагодарная, Марфа! — вскричал Фёдор, склоняясь над ней и сжимая в ярости кулак. — Я ж тебя, как царицу какую, в парчу и бархат наряжаю. Каменья на тебе не одна дюжина, да жемчуг розовый! А ты всё никак полюбить меня не можешь! Зараза неблагодарная!

— Я и не просила ничего, — пролепетала она.

— Ах, не просила? — взъярился Фёдор. — А кто мне все уши прожужжал, что боярыней Федюшка хочу быть? Говорила? А? Живёшь как барыня при мне. Ничего не делаешь. Чего тебе ещё?

— Женись на мне.

— Чаво? На тебе? — он аж отшатнулся.

Я так и видела все как будто со стороны: раскрасневшаяся Марфа в вышитой шёлковой рубашке на кровати, с распущенной косой, и Адашева в дорогой рубахе навыпуск и в штанах, босой. Явно они чуть раньше не книжки тут читали, а занимались чем интимным.

Только вот слова Марфы ошеломили меня. Что значит «женись»? То есть она делила постель с боярином, не будучи замужем за ним, или что?

— Да, на мне, — ответила твёрдо Марфа. — Чем я хуже дочки боярина Репнина, соседа твоего? Я даже краше и умнее её. Даже грамоту знаю, а она нет.

— Да ты спятила, Марфа! Жениться на тебе, на девке дворовой?

— Да.

— Да меня люди засмеют, дура! Где ж это видано, чтобы боярин родовитый, такой как я, на холопке-сироте женился? Я ещё из ума не выжил!

— Ах так? — встрепенулась Марфа, быстро вскакивая на резвые ноги. Накинула на плечи пуховый тонкий платок и отвернулась. — Тогда сам себе постель грей!

В тот миг я как бы уловила последнюю мысль Марфы: «сам себе постель, грей, боров старый!»

— Марфа, ну чего ты, ерепенишься-то? — выдохнул тихо за ее спиной Адашев, явно не ожидая этого «бунта».

Она резко повернулась к Адашеву и сверкая глазами, продолжала недовольно цедить:

— Чем же я тебе не мила? Я тебе свою молодость да чистоту отдала, а ты всё сплетен боишься. Не жаль меня тебе вовсе! — продолжала нервно Марфа, а я словно наблюдала за ними как в кино. — А у меня брюхо скоро на лоб полезет!

— Что? — прохрипел Фёдор и тут же прижал молодую женщину к своей груди. — Ты тяжела, что ли?

— А ты будто не видишь. Живот вон выпер как.

— Думал, просто пирогов объелась, — уже спокойно и даже ласково прошептал над ее ухом Адашев, крепко прижимая Марфу к себе. — Ты это, не волнуйся, Марфушенька. Я что-нибудь придумаю. Ну, чтобы обвенчаться нам скорее.

— Врёшь, поди.

— И чего мне врать? — недовольно ответил он. — Люба ты мне. Ты главное потерпи. Я всё устрою.

Видение исчезло, а я снова оказалась в своей спальне. И я отчего-то точно знала, что Фёдор исполнил своё обещание и женился на мне, несмотря на недовольство и осуждение окружающих. Потому что не женились тогда бояре на простых девках из народа. А Адашев на мне женился, что делало ему честь. И я отчего-то знала, что после венчания, на шестой месяц, у меня, то есть у Марфы, родился Андрейка.

Вот отчего кухарка говорила, что я эта самая мамошка. Я жила как блудница с Фёдором до свадьбы.

Но Марфу я не осуждала. Если она была крепостной девкой, да ещё и сиротой, почему бы не воспользоваться предложением хозяина? Если он был щедр и любил её? Наверняка хотела лучшей жизни, чем горшки мыть. Неизвестно, как бы я поступила на её месте. Тем более, Фёдор же в итоге женился на ней, сделал своей боярыней.

И всё же я поняла, что Адашев для Марфы сделал много. Возвысил до своего положения, не посмотрел на осуждение окружающих. Она же родила ему деток. Тогда отчего же они ссорились потом? Отчего он хотел побить её? И она очень боялась чего-то. Я до сих пор помнила то ощущение страха в том первом видении и инстинктивно чувствовала, что Фёдор хочет убить жену. Но что такого натворила Марфа, чтобы так разгневать мужа? Ведь он явно и определённо любил её.

Я хотела это всё узнать. Но пока память Марфы, а теперь моя, не давала мне ответов на эти вопросы. Я прилегла в постель, думая о том, что завтра новый день и, возможно, опять придёт какое-то прошлое видение.

На следующий день я решила пойти на местный новгородский рынок, а точнее — торжище, как называла его Прося. Я хотела просто пройтись по городу, осмотреться. Ведь что туда, что обратно до темницы меня везли в закрытом возке, и я толком и не увидела ничего.