— Откуда вы это знаете?

— Читаю по твоей руке, золотая. Ты в себе несешь частицу греха, который передается давно в твоем роду, из поколения в поколение.

— И что же это за грех?

— Не ведаю. Но знаю, что именно он вызвал болезнь твоего сына. Кровные болезни посылаются за грехи рода.

— Что вы все грех и грех! Слушать невозможно. Мой сын не виноват, он с детства и мухи не обидел.

— Не сомневаюсь. Но несет расплату за грешные дела своих предков.

Я замолчала, понимая, что если все правда, что говорит эта неприятная старуха, то помочь моему сыну, наверное, невозможно. Я примерно представляла, что такое карма рода. И если она очернена пролитой кровью и кровавыми делами, то передается темными энергиями из поколения в поколение.

— Хочешь спасти его?

— Спасти? — опешила я. — Андрюшу можно спасти?

— Возможно. Если не испугаешься того, что я скажу.

— Говорите, ради сына я на все готова.

— Заранее не обещай пока не знаешь, о чем я.

— Пожалуйста, скажите, что мне нужно сделать, чтобы спасти его?

Старуха замолчала и внимательно оглядела меня.

— Ты должна исправить то «темное», что натворили твои предки. Исправишь — грех с твоего рода будет снят. И, возможно, твой сын выживет.

— Но как исправить? Как?

— Найти того, кто это сделал. Очернил судьбу и карму твоего рода.

— Не понимаю. Как же это сделать?

— Я знаю как. Если доверишься мне, я помогу. Но ты должна пожелать этого. По собственной воле.

— Да. Я хочу! Желаю. По собственной воле.

Старуха прищурилась и протянула мне ладонь.

— Возьми крепко мою руку, — велела она, и когда я сделала это, обхватив ее морщинистые пальцы, она добавила: — А теперь слушай и запоминай. Я не ведаю куда, но я отправлю тебя в прошлое… ты должна будешь исправить зло… и тогда… все будет по-другому…

В следующий миг в моих глазах потемнело, и я ощутила, что теряю сознание.

Кап, кап.

Шум воды, стекавшей каплями с потолка, нервировал и вызывал чувство безысходности. Я находилась в небольшой сырой камере, очень похожей на келью отшельника монаха, только с грязной решеткой под потолком. Мягкий солнечный свет едва проникал сквозь открытое окно с решеткой.

Я снова провела беспокойным взглядом по своей темнице.

Плакать уже не хотелось, этим я занималась всю ночь, едва вчера вечером меня притащили сюда. Сегодня прошло уже половина дня, но никто не приходил ко мне, только поутру охранник принес мне крынку с ледяной водой.

Я сидела на каком-то мешке, похоже с соломой в углу темницы, поджав под себя ноги и кутаясь в шубу, более похожую на вышитую тканью легкую дубленку. Здесь не было ни кровати, ни даже чего-то похожего на ложе. Только в противоположном углу навалено на пол грязное влажное сено. На него я не могла сесть — брезговала.

Моя длинная коса уже почти распустилась, и я не обнаружила на ней ни ленты, ни заколки, чтобы прибрать ее. Приходилось только то и дело ее заплетать, чтобы светлые волосы не мешались и не лезли в глаза, а они были очень густыми и длинными, почти до ягодиц.

Все время пока сидела здесь напряженно думала только о двух вещах: сколько мне здесь еще сидеть и как там, в доме боярина, малыши. Даже мысли о еде были не так навязчивы, как неизвестность, что со мной сделают. Если я правильно определила век, в который попала, то меня вполне могли казнить без суда и даже без объявления приговора. Указ царя — и всё, голова с плеч. В то время человеческая жизнь стоила мало, вернее сказать ничего не стоила. И я чувствовала, что со мной может случиться все что угодно.

Неожиданно заскрипел замок, и послышались голоса.

— Отпирай быстрее, некогда мне! — рявкнул мужской голос.

Охранник быстро распахнул тяжелую решетку, служившей дверью в мою камеру. Вошли двое. Один, похожий на важного господина, в невысокой шапке, с длинной бородой и синем кафтане, а второй — вылитый стрелец, в светло-зеленом кафтане с оружием на боку.

— Марфа Адашева, я пришёл говорить с тобой, — хрипло заявил мужчина в синем облачении.

— Сколько мне ещё сидеть здесь? — спросила я тревожно, проворно поднимаясь с мешка с соломой.

Мужчина средних лет окинул меня мрачным взглядом и ответил:

— Это будет зависеть от твоих слов. Ты подумала, боярыня? Готова сказать всё, что знаешь про мужа своего, Федора? Где он схоронился?

После этих слов я поняла, что моего мужа так и не нашли, и это было очень плохо. Может быть, если бы Адашева поймали, то отпустили бы меня? Конечно, думать так было нехорошо, но я ведь не была настоящей женой боярина, а попала в тело Марфы только вчера. И почему я должна была страдать за неё или даже за него? А ещё в доме наверняка плакали без меня Наташа и Андрей. Хоть бы узнать, что с ними теперь.

— Я готова сказать, но только я ничего не знаю, — ответила я. — Что с моими детьми, вы знаете?

Мужчина не ответил на мой вопрос и недовольно произнес:

— Продолжаешь упорствовать?

— Я правда ничего не знаю. Могу и поклясться, и царю вашему о том сказать.

Я готова была поклясться в чём угодно, только бы меня выпустили из этого жуткого места, которое нельзя было даже назвать тюрьмой. Какая-то мокрая, грязная крысиная нора, где холодно и жутко до зубного скрежета.

— Твой муж, боярин, обвинен в царской измене. Ты знаешь, что это значит? — продолжал мужчина недовольно.

На его лице не двигался ни один мускул, кроме губ.

— Не совсем.

— А то значит, Марфа, что если царь не помилует его, то казнят не только его, но и весь его род и семейство.

Я судорожно сглотнула. А мужчина продолжал:

— Но если откроешь где он, то царь помилует тебя и твоих детей.

Его слова вызвали у меня нервную дрожь по всему телу.

Зачем старуха-цыганка отправила меня сюда, для какого-то исправления «греха» предков, если меня вот-вот казнят? И что насчет Андрюши и Наташи, детей боярина? Их что тоже убьют?

Я похолодела.

Может, всё же рассказать всё как есть? Но если скажу, что Адашев умер, они потребуют предъявить его тело, а я не знала, где оно. Так что ничего это не даст.

— Но в чем мой муж виновен? Я могу узнать? — осторожно спросила я, подумав о том, что, может быть, смогу как-то объяснить им ситуацию и почему мой муж так поступил.

Все равно надо было что-то делать. Хотя бы попытаться.

— Можешь, боярыня. Он со своими дружками боярами новгородскими зло великое замышлял. Подписали они грамоту, где присягали на верность польскому королю Сигизмунду и в верности ему клялись. В той грамоте обещали полякам помочь захватить земли Московского княжества до самого Варяжского моря. А за то должны были получить богатые земельные наделы от польского короля.

Кошмар!

За такое предательство я бы на месте царя тоже была бы в ярости. Раздать земли полякам — это даже не знаю, как называется. Неудивительно, что моего мужа искали, чтобы казнить.

— Какой ужас, — пролепетала я себе под нос.

— Ты разве не знала о том? Твой муж не говорил тебе?

— Нет, Федор ничего не говорил мне про эту страшную грамоту. Мой муж пропал, и я не знаю, где он.

— Ой, врешь, боярыня. Чего-то недоговариваешь, — подозрительно произнес мужчина. — Как это муж уехал и не сказал куда? Наверняка, оставил послание какое или наказал, где и как его сыскать.

— Нет, ничего не оставил. Клянусь.

И это была правда. Кроме того странного видения, когда боярин упал, запнувшись, а потом лежал недвижимо я ничего не знала. Да и сейчас не была уверена, что действительно всё это видела вчера. Ведь попав в тело Марфы я какое-то время была сама не своя.