— Я здесь, Федор. Ты поправишься, мы поедем домой, — начала я тихо.

Чувствовала, как на мои глаза навернулись слезы.

— Ты сама не веришь в это... Помираю я... Знаю.

— Не говори так.

— Помолчи, сорока... Дай скажу... Итак, тяжко... — через силу прохрипел Федор.

Я замолчала, слушая его.

— Прости меня, что не довез тебя и деток до Новгорода. Теперь уж ты сама... — он сглотнул, закашлялся.

Я быстро взяла деревянную кружку, стоящую в изголовье кровати, и дала мужу напиться. Он снова тяжело откинулся на подушку.

Я невольно обернулась на скрип двери: Кирилл и старец вышли, оставили нас с детьми наедине с Федором.

— К царю на поклон ступай, отдай карту, и милости для себя и детей попроси. Про меня скажи: государь справедливый, поможет тебе.

— Сделаю, как велишь, Фёдор, — уже сквозь слёзы сказала я.

— Не плачь, — он снова перевёл дух. — И еще... имена... ну людей кои были на нашем венчании. Найди их, и они всё подтвердят, чтобы Андрей законным наследником моим был. Запоминай.

Фёдор назвал мне три имени, и я повторила их за ним пару раз.

— Исполню, — прошептала я, всхлипывая.

На душе было тошно и очень скверно. Ведь я уже надеялась на то, что Фёдор выживет, так утром обнадежил меня Кирилл, а сейчас муж умирал на моих руках, и я ничего не могла сделать.

— Ещё одно... — вымолвил едва слышно Адашев.

Он вдруг поднял руку и положил ладонь на голову Наташеньке.

— Прощаю я тебя, Марфа. И благословляю твою дочь. Будь счастлива и здорова, Наталья. Благодать Божья на тебя.

Я опешила. Не ожидала таких слов от Фёдора. Он действительно по-настоящему простил меня.

— Фёдор… — я не нашлась, что ответить.

Ведь то, что он сказал сейчас, было сродни тому, как он спас Наташеньку вчера. Даже более того. Потому что он не просто простил меня. Он принял и благословил мою дочь от другого мужчины. А это точно мог сделать только добрый сердцем и чистый душой человек.

Слёзы хлынули из моих глаз, и я схватила ладонь мужа и с благодарностью прижалась к ней своими губами.

— Не поминай лихом. И не плачь. Радуйся, на небеса светлые иду… Отмучился я здеся… на земле-то…

Договорил одними губами Федор и даже попытался улыбнуться, но у него едва это получилось. А после прикрыл глаза и испустил дух.

Мирно, спокойно, тихо.

По моим щекам покатились горькие слёзы. Всё же за те полгода, что я узнала Фёдора, я привязалась к нему, даже смогла как-то по-своему полюбить его. Как старшего брата или даже отца. И теперь он уходил от нас.

Я чувствовала, что душа Федора отправилась в Свет, ибо ушёл он из жизни так спокойно. А его лицо в эти мгновения было умиротворённо и даже просветлело.

Фёдора мы схоронили на второй день, на монастырском кладбище.

Дети плакали, я тоже утирала слёзы. За эти полгода я не только привыкла к Фёдору, а начала считать его своей семьёй в этом мире. Не знаю, чего желала в жизни прежняя Марфа, но я точно эти полгода жила как за каменной стеной. Все мужские вопросы и дела Адашев решал быстро и своевременно, как глава семейства. Если сам не мог выполнить мужские обязанности из-за постоянных разъездов, то нанимал кого из местных мужиков, чтобы и дрова нам накололи, и крышу если надо починили. Да и в продовольствии мы не знали недостатка, всё у нас было.

К детям он относился хоть и сдержанно, но всегда по-доброму. Ни разу не слышала, чтобы он накричал на них, даже когда Наташа вела себя капризно. Просто тихо говорил ей:

— Иди к мамке и не шали.

Этого было достаточно, чтобы девочка успокаивалась и вела себя хорошо.

В Андрее же он не чаял души. Когда бывал дома, проводил с ним большую часть времени. Или учил его писать и читать молитвенник, или верно седлать коня, или обращаться с оружием, да и многому другому.

Потому, когда Федора похоронили, мы с детьми долго стояли над холмиком свежей могилы, хотя все монахи уже ушли в обитель. Мы же чувствовали, что осиротели.

Я понимала, что я опять глава семьи, и снова надо будет пробивать себе дорогу в жизни и обустраиваться. А для начала надо было вернуться в Новгород и потом ехать к царю.

Но все же теперь у меня было много «козырей» для обустройства быта и нашей жизни с детьми. И денег достаточно на первое время, и «драгоценная» слюдяная карта, да и имена свидетелей венчания.

Все благодаря Федору.

Надо было только верно всем распорядиться и все сделать, как наказал муж.

— Марфа, я обо всем договорился, — раздался рядом с нами знакомый голос. Я даже вздрогнула, обернулась к Кириллу, что подошёл к нам. — Я доставлю вас до Путилово, настоятель разрешил. Когда хочешь ехать?

— Завтра утром. Это возможно? — спросила я, зябко кутаясь в зипун и прижимая к себе Наташу.

Уже было темно, и стало прохладно.

— Да.

Уезжала я из Карелии с тяжёлым сердцем, оставляла здесь могилу мужа и Кирилла. Черкасов договорился с местными и нанял мне в сопровождение двух стрельцов и одного охотника, а также возницу, который правил нашей кибиткой. Они должны были доставить меня с детьми до Новгорода, до самой усадьбы.

С Кириллом я распрощалась быстро, немного сухо. Не хотела бередить свои сердечные раны, так как теперь нам было не по пути. Он избрал свою участь в монастырском служении, я же должна была устраивать свою новую жизнь в усадьбе с детьми.

До Новгорода мы ехали долго, с ночными остановками на постоялых дворах и по грязным дорогам. Ещё стояла весенняя распутица, но с каждым днём становилось всё теплее. Весна подходила к концу.

Наконец, спустя месяц, мы прибыли в Новгород. Изматывающая, тяжёлая дорога была позади, а мы, на удивление, проехали весь путь без происшествий, если не считать одного сломанного колеса, которое развалилось в дороге.

За это время произошло ещё одно чудесное событие: ручки Наташи полностью выздоровели. Экзема с её кожи исчезла так же внезапно, как и появилась год назад, после того как я попала в этот мир.

Больше болезнь не возвращалась, а девочка стала здорова и весела, ведь постоянный зуд беспокоил её неимоверно.

Что-то подсказывало мне, что экзема на ручках дочери исчезла именно после того, как Фёдор перед смертью благословил малышку. Похоже, его проклятие, когда он узнал об измене Марфы, и служило тем грехом, который вызвал болезнь у девочки. А его прощение и благословение сняли это проклятие, и девочка выздоровела.

И я была рада, что именно я поспособствовала тому, что Федор простил Марфу. Когда не побоялась освободить мужа из темницы Сидора и помогла ему бежать. Теперь я понимала, что все сделала правильно. Исправила, как только могла, все «косяки» и грехи прежней Марфы.

Все дворовые в усадьбе с нетерпением ждали нашего с Федором возвращения, но я привезла скорбную весть о кончине Адашева. Холопы встретили меня хорошо. Некоторые, такие как Потап и Прося, были по-настоящему рады. А некоторых я выгнала из усадьбы немедленно. Например, Василису, кухарку — неприятную бабу, которая злословила на меня. Раньше я хотела дать ей шанс изменить обо мне мнение, но сейчас, когда я знала, что она ненавидела меня, так как была любовницей Сидора, то, не раздумывая, отправила ее обратно в деревню, откуда она была родом.

Василиса, правда, пыталась громко возмущаться и злословила в мою сторону, но Потап велел ей замолчать, пристыдив ее:

— Скажи спасибо, Васька, что боярыня хлеще не наказала тебя за дерзости, что чинила ты ей. Только в деревню тебя отправляет жить. Если б моя воля была, я бы точно выпорол тебя, дурная ты баба.

После этих слов Василиса притихла. А на утро уехала с первой телегой до деревни со своими пожитками и маленькой дочкой.

Потап рассказал, к кому мне следует пойти в Поместный приказ, чтобы получить грамоту на управление усадьбой. Он также обещал отыскать тех трёх свидетелей венчания, которых прекрасно знал, и вызвался доставить им письма от меня. Я хотела лично поговорить с ними и попросить подтвердить наше венчание с Федором, и снова выправить венчальную грамоту.