Я поняла, что это значит. Моя «вольная грамота», документ о свободе, который видимо пожаловал мне ранее Федор, теперь хранилась где-то в царском приказе, и Сидор не мог добраться до него. Именно это и спасло меня теперь от статуса рабыни этого отморозка.

Я даже выдохнула с облегчением.

Слава Богу, я не стала крепостной этого кровожадного злодея. А то страшно было бы подумать, что он мог со мной сотворить за непокорство.

— Но так и быть, Марфушка, помилую тебя. Все ж жаль тебя, больно красивая ты баба, — вдруг заявил Сидор, огорошив меня своим решением. — Если смиришься и покладистой будешь, то можешь остаться при мне в этом доме. В полюбовницы тебя определю, как и раньше будешь вольготно жить.

Ах, вот как? Значит, сделал свои черные делишки: сжёг мою венчальную грамоту, унизил меня по полной, посмеялся, поиздевался, а сейчас предлагал мне греть его постель в качестве блудной девки?

Ну уж дудки! Я себя не на помойке нашла и точно на такое соглашаться не собиралась!

Я нервно скинула пальцы этого охальника со своего лица, чуть попятилась назад.

— Лучше уж на улицу пойду, чем тебя ублажать, разбойник! — процедила я непокорно.

— Ах, вот как? — прохрипел недовольно Сидор.

— Именно так!

— Я, значит, тебе милость оказываю. Опосля того, как ты, гадина, предала меня, а ты еще и нос воротишь?

— Не нужны мне твои милости, Сидор. Понял меня?

— Чего?

— Что слышал. Ты душегуб, вор и лжец, — продолжала я гневно. — Убил моего мужа, и несчастного попа, а теперь и меня тиранишь. И совести у тебя совсем нет.

Я увидела, как лицо Сидора пошло темными пятнами от бешенства. Но мне так хотелось выкрикнуть эту правду ему в лицо, что я даже забыла об опасности.

— Замолкни, баба окаянная! Довольно. Наслушался.

— Не боишься, как на том свете ответ перед Господом держать будешь? — произнесла я хмуро, пытаясь хоть как-то пристыдить его и воззвать к его совести.

— Замолкни, сказал, дура! Прочь пошла из дома моего! А ну, парни, выкиньте эту дрянь и её щенков за ворота. Чтоб духу её неблагодарного здесь не было!

— Я и сама уйду, — ответила я храбрясь. — Только детей соберу и вещи.

— Какие вещи? Тута всё здесь моё, — прорычал Сидор. — Ничего твоего больше нет!

— Ясно, — мрачно заявила я, быстро направляясь к двери.

У меня возникла шальная мысль: немедля забрать с собой все драгоценности Марфы. С ними мы с детьми не пропадем. Но Сидор, словно прочитав мои мысли, приказал:

— Эй, парни, проводите-ка кралю до её светлицы. Пусть только тёплые вещи возьмёт да одну рубашку. Больше ничего ей не давать. Пусть в чем есть, так и идёт.

— И уйду!

— Давай, иди, зараза! А я погляжу, как скорехонько ты обратно воротишься, да еще сапоги мне целовать будешь, чтобы в дом тебя пустил!

— Не будет этого никогда, разбойник! — выкрикнула я возмущенно и быстро устремилась в свою горницу.

Когда я вошла в спаленку детей, малыши еще не спали, а няня готовила их постельки.

— Агриппина, быстро одевай детей, — велела я. — Мы с ними уходим. И собери, пожалуйста, им сменную одежду в небольшой узелок.

— Так ночь на дворе, боярыня, — опешила няня. — Куда это вы собрались?

— Больше я не хозяйка здесь. И нам велено уйти. И прости денег у меня нет тебе заплатить тебе за службу. Виновата я перед тобой, Агриппина.

— Не надобны мне деньги, боярыня. Кирилл Юрьевич мне вперед с лихвой серебра дал.

— Ох, спасибо ему, — облегченно ответила я няне. — Хоть один добрый человек в этом мире.

— Матушка, а куда мы пойдем? — тут же спросил Андрейка, подходя ко мне.

— Не знаю, милый, — ответила я, вздыхая, приобняв сына. — Но оставаться здесь опасно.

— Куда это на ночь глядя с чадушками пойдешь-то, сердешная? — спросила вдруг старая монахиня, которая появилась на пороге спаленки и видимо не ушла еще.

— Не можем мы больше оставаться здесь, матушка Иллариония. Этот дом больше не мой. Прошу, Агриппина, собирай побыстрей детей. И Наташеньку потеплее одень, она чихала с утра.

— Одену я, но как же так? — сокрушалась няня.

Но я ее уже не дослушала, а устремилась в свою горницу. Надо было побыстрее одеться и собрать все самое необходимое. Ведь этот бешеный Сидор мог вполне передумать и приказать, чтобы меня выставили за ворота в одном летнике. А на улице было довольно прохладно, около десяти градусов.

В коридоре я наткнулась на двух мужиков, которых Сидор, видимо, послал за мной следить.

— Ты куда это шастала? — всполошился один из них. — В свою горницу ступай, там Сидор Иванович тебе приказал вещи взять.

— Детей-то мне можно собрать? — с вызовом спросила я.

— Собирай, только живее! А то хозяин осерчает.

Я фыркнула и проворно направилась в свою светлицу.

На встречу мне попалась плачущая Прося, и я велела ей собрать в мою котомку две нижние рубашки, теплые вязанные чулки, платок и несколько тряпок и специальный поясок для «женских недомоганий».

Сама же метнулась к большому сундуку. Быстро достала оттуда шкатулку с драгоценностями. Схватила ее и поспешила в мою умывально-гардеробную комнатку. Хотела быстро прошмыгнуть, завернуть драгоценности в платок, а потом положить в высокую кику, которую собиралась надеть.

Но мужик, что следил за мной, уже нагло вломился за мной в умывальню и быстро подскочил ко мне.

— Не тронь шкатулку! — злобно произнес он, отнимая у меня вещицу. — Сказали же тебе, краля, ничего не брать из добра Сидора Ивановича!

Я отошла к шкафу, а мужик замер в дверях, словно цербер, следя за каждым моим действием. Открыв шкаф, я быстро прошлась глазами по верхней одежде. Мой взор остановился на светлом опашене, в котором я ходила две недели назад в Разбойный приказ. Невольно я сунула руку в его потайной карман и облегчённо выдохнула.

Жемчужные бусы были всё ещё там. В тот раз я так устала, что позабыла вынуть это украшение, а брала его, чтобы продать на рынке, если мне срочно понадобятся деньги. А теперь эти бусы можно было забрать с собой потихоньку, ведь они не лежали в шкатулке, и мужики не додумаются, что они в кармане.

Я проворно схватила светлый опашень, начала его торопливо одевать. Сверху ещё накинула лёгкую шубку, сафьяновые синие сапожки, затем кику.

Слышала, как в горнице громко всхлипывает Прося. Она причитала о том, что теперь её снова отправят свиней кормить. Я быстро оделась, захватив с собой ещё один платок, щётку для волос и ленты.

Сунула тайком в карман серёжки, что лежали на столике. Всё ж не очень дорогие, но теперь каждая драгоценность была для меня на вес золота. Ведь теперь я не знала, на что жить вместе с детьми. Хорошо, если мне удастся устроиться куда-нибудь на работу или на службу, как говорили в это время. А если нет?

Когда я вышла из гардеробной, мужик посторонился, пропуская меня в горницу. Тут же ко мне бросилась Прося:

— Всё собрала, Марфа Даниловна. Возьми меня с собой! — взмолилась Прося, отдавая мне узелок с бельём. — Без тебя мне тут худо будет!

— Не могу, Прося. Теперь у тебя новый хозяин.

— Злой он, хозяйка, ох, лютый! — заголосила горничная пуще прежнего. — Прибьёт ни за что, не побрезгует. Только Фёдор Григорьевич, благодетель наш, его и мог осадить, а теперича тяжела наша жизнь будет.

Видимо, девушка говорила обо всех холопах, которые теперь были подвластны Сидору.

— А ну заткнись, дура! — прикрикнул на Просю мужик. — Не твоего ума дело. Еще хозяев обсуждать вздумала.

Я вздохнула. Мне было жаль её и других слуг, но я ничего изменить не могла.

— Прося, прости. Но мне теперь и самой несладко будет. На улицу иду, куда — не знаю.

Оглядев последний раз свою светлицу, я быстро направилась в спаленку к детям. Два мужика следовали за мной по пятам и нервировали меня. Но я старалась держаться и не показывать своего волнения и как я расстроена.