Неожиданно моя рука нащупала у изголовья кровати что-то холодное. Вмиг схватив громоздкий подсвечник, я со всей силы дернулась, развернулась и огрела им Сидора по голове. Он взвыл от боли, схватившись за висок, и отпрянул от меня.

— Ах ты, стерва! — хрипло прошипел он, прижимая ладонь к голове, из-под которой лилась кровь.

Я вмиг скатилась с кровати, упала на колени на пол, отползла к стене, прикрываясь подсвечником как оружием.

— Если подойдешь, мерзавец, еще огрею! — пригрозила я.

В меня словно вселился какой-то бес. Я готова была биться насмерть, только бы этот выродок не тронул меня.

— Егор! Митька, подите сюда! — тут же взвыл злобно Сидор, да так громко, что я едва не оглохла.

Через миг в опочивальню ворвались два бугая и в недоумении замерли на пороге, видя окровавленного Сидора, что изрыгал проклятья, стоя у кровати и сжимая кулаки, и меня, притихшую в углу с подсвечником.

— А ну-ка, свяжите эту бешеную бабу да в холодную спустите. Пусть посидит в темнице несколько дней, как собака на привязи. Остынет маленько да смирения наберётся. А то, ишь, чего удумала, стерва, на меня руку поднимать!

С этими двумя мужиками я, конечно, справиться не смогла. Они быстро отобрали у меня подсвечник и, подхватив под руки, выволокли прочь из горницы.

Я пыталась сопротивляться, но один из мерзавцев ударил меня по ребрам так сильно, что у меня перехватило дыхание на пару мгновений от боли. Больше я решила не бунтовать и замолчала, понимая, что взывать к совести этих отморозков не удастся. Они были похожи нравом на Сидора: жесткие нелюди, не знающие жалости, низкие и подлые.

Мучители притащили меня в дальние подвалы, которые находились под северной частью боярских хором. Это подземелье располагалось под домом, в пяти метрах от поверхности земли. Мужики поволокли меня вниз по каменной лестнице.

Еще когда я осматривала усадьбу с Просей, мы не заходили сюда, ибо служанка, похоже, ничего и не знала об этих нижних подвалах, как, впрочем, и я.

Мужчины вели меня дальше, почти волокли на себе, и мои ноги едва касались земляного пола. Мрачные каменные коридоры без окон и закутки подвалов были пусты, и я подумала о том, что здесь хорошо было бы прятаться от ворогов. Или же это прекрасное место, чтобы держать пленных или неугодных холопов. Вход в эти подвалы находился и был спрятан под каменным полом подземного этажа усадебного дома, и тот, кто не знал, где искать, не нашел бы его сразу. Идеальное место, чтобы спрятаться или прятать кого-то от чужих глаз.

— Что, в клетку ее запереть? — спросил один из мучителей другого.

— Дак нет свободной-то, да и Сидор Иванович ничего про то не сказывал.

— Тогда давай ее свяжем крепко, и будет. Все равно не сбежит.

Они затащили меня в самую дальнюю открытую комнату. Связав руки и ноги, привязали за длинную веревку к железному крюку, свисающему с потолка. Я плюхнулась на небольшой ворох соломы в углу, ощущая, как сильно веревки давят мне руки и лодыжки.

— Сиди смирно, яхонтовая, — процедил один из мужиков, проводя шершавой ладонью по моим волосам. — Будешь кричать — не услышат. Тут хитро все сделано, чтобы ни один звук наружу не вышел.

— Убери руку! — прошипела я, дернув головой и скидывая его руку.

— Да остынь уже. Ты лучше смирись и Сидору Ивановичу подчинись. Тебе же лучше будет, дура.

Рука мерзавца прошлась дальше по моему лицу, к плечу. Он сильнее склонился надо мной, обдавая меня перегаром, и его ладонь нагло опустилась на мою грудь. Я неистово дернулась, отползая к каменной стене от него.

— Отвали, урод! — прокричала я, пиная его связанными ногами по сапогу.

— Не трожь ее, Митька! — одернул второй, что стоял тут же. — За нее хозяин с нас кожу живьем сдерет. Сказал же он, она неприкосновенная.

Второй быстро убрал руку и оглядел меня темным взглядом.

— Жаль. А то бы я порезвился власть, красивая больно шельма.

— Я вас запомню, ублюдки, — процедила я, непокорно.

— И че?

— А то! На ваши бесчинства я челобитную в приказ разбойный напишу! И вас всех вместе с вашим хозяином – убийцей в тюрьму упекут. За то, что неволите меня и издеваетесь!

— Она че, грозит нам, Митька? — пробасил удивленно второй, злобно оскалившись.

— Ишь как заговорила, — прорычал другой, который так и стоял надо мной. Он схватил меня больно за волосы, поднял мою голову вверх. — Врезать тебе еще что ли? Чтобы присмирела уже, и знала свое место, сука блудливая.

— Пошли уже, Митька! Пир скоро! Чего с этой бабой дурной тут лясы точить!

Сплюнув мне под ноги, отморозки ушли, а я облегченно выдохнула. Хотя бы оставили меня одну. И хорошо хоть Сидор велел не трогать меня, а то эти двое точно бы воспользовались моим жутким положением.

Я чуть огляделась. Низкий закуток со сводчатым каменным потолком, темное оконце в потолке. Единственный горящий факел в коридоре в десяти шагах, едва освещал пространство. Солома небрежно навалена на каменном полу.

В запястья и щиколотки мне жестко впивались жесткие веревки.

Первые несколько часов я пыталась развязаться или порвать веревки. Но это было трудной задачей. Веревки были новыми, крепкими и умело связаны. Мне вспомнились фильмы из прежнего мира, где пленники ловко прорезали такие веревки осколками битой посуды или чем-нибудь острым.

Я огляделась, поползала по полу, на сколько позволяла мне длина веревки. Рядом не было ни камня, ни осколков, ничего острого, чтобы попытаться прорвать веревки. Даже каменная кладка на стене, хоть и была неровной, но довольно гладкой и основательной.

Устав, я снова плюхнулась на грязную солому. Прислонилась к стене, прикрыла глаза. Выхода не было, и на спасение рассчитывать тоже не приходилось. Кирилл искать меня не будет, а этот дикий Сидор будет мучить меня, пока не смирюсь.

Я всё это прекрасно понимала. Но отчего-то мне было жаль не себя сейчас, а детей: Наташеньку и Андрея. Что с ними будет? Они ещё так малы и, наверняка, напуганы. Моя психика взрослого человека уже устоялась, и я могла многое претерпеть и не сломаться, а вот они — чистые, невинные души, и в лапах этого ублюдка Сидора. Это больше всего теперь терзало моё сердце.

Так и сидя с закрытыми глазами, я ощутила, что по моим щекам текут слёзы. Отчаяние и чувство дикой несправедливости завладели мной. Я начала молиться, точнее, просить всех святых и высшие силы помочь мне. Я понимала, что это единственное, что мне оставалось теперь.

Сколько я так сидела в полуобморочном коматозе — час или два, а может, и больше — неведомо, но в какой-то момент до моего слуха вдруг донёсся отчётливый стон.

Я резко распахнула глаза.

Низкий стон повторился снова.

Я встрепенулась и чуть выпрямилась. Напрягла слух.

Снова раздался низкий, протяжный стон. Это точно стонал мужчина. Хрипло и болезненно.

Я вмиг смахнула с глаз слёзы и громко выпалила:

— Эй! Кто здесь?

Мне никто не ответил. Снова всё затихло. Я напрягла слух, но больше стонов не слышала.

Всю ночь я провела в полудрёме, прислонившись к прохладной каменной кладке. Постоянно прислушивалась, но в мрачной тишине слышался лишь писк мышей, иногда шмыгающих под ногами. Я мышей не боялась, но всё равно было неуютно, что эти юркие грызуны бегают рядом.

Утро я встретила с мрачным осознанием того, что мне никто не придёт на помощь, а вчерашние стоны мужчины были, наверняка, только плодом моего нервного воображения.