Как я и предполагала, Проша оказалась расторопной и услужливой. Уже через час мы с ней отправились в баню, а до того она всё вымыла и прибрала в моей спальне.

Конечно, я бывала в бане раньше, но то, как меня напарила Прося, было что-то. Сначала служанка устроила жуткий жар в парилке, где я едва выдержала четверть часа, а потом Прося бесцеремонно окатила меня ледяной водой. Я даже взвизгнула от неожиданности.

— Ничего, Марфа Даниловна, зато теперь вся хворь от тебя уйдёт, — успокаивала меня служанка. — Если не от жара, то от холода окачурится зараза эта.

Я поняла, что она говорит о микробах и всяких болезнях, которые я могла подхватить в тюрьме. Когда Прося снова велела мне идти в парилку, заявив, что теперь будет гонять хворь веником, я даже запротестовала.

— Прося, это я окачурюсь, а не зараза твоя, — проворчала я.

Но все же я улеглась на самую нижнюю полку в парилке, чтобы жар не так сильно жарил в лицо, а Прасковья принялась хлестать меня берёзовым веником по влажной спине и ягодицам.

— Ничего, хозяйка, еще маленько тебя попарю еще, потом и помою.

Когда мы вышли из парилки, Прося снова окатила меня из ведра ледяной водой. Я уже была к этому готова, потому только зажмурилась, сдержав, рвущийся наружу крик.

Прося же быстро пару раз окунула некую тряпицу в прозрачную смесь с травами в деревянной миске, а затем начала намыливать меня этой самой тряпкой. Пахла эта смесь очень странно, но зато вроде мылилась. Походила на жидкий прозрачный шампунь.

— Это что такое, зеленое, Прося?

— Да щелок, Марфа Даниловна, я туда еще чабреца да полыни добавила, чтобы уж точно всю заразу смыть.

Я стояла в большой деревянной лохани, а Прося помогала мне намыливать голову и тело этим самым раствором щелока, а потом обливала меня теплой водой с ромашкой, чтобы все смыть. Насколько мне подсказывала память, щелок делался из золы, которую заливали водой. Это было основным моющим средством в то время. С щелоком мыли все что угодно, от полов и посуды, до волос и рук.

— Марфа Даниловна, а если Фимка не вернется, могу я твоей главной служанкой стать?

— Кем?

— Ну, как Фимка была. Горничной. Вроде так ты звала ее, хозяйка. Может Фимка и не вернется вовсе. А я бы тебе хорошей служанкой стала. Не хочу я больше на дворе за свиньями убирать.

Я поняла, что Фима была личной служанкой Марфы, а Прося, похоже, служила просто в усадьбе. Я же вспомнила о наказе Кирилла и кивнула:

— Хорошо. Будешь моей личной горничной, Прося. Но ты должна мне рассказать о всех слугах, что в усадьбе жили и сбежали. Всех по именам. Сможешь? А то Кирилл Юрьевич велел мне список холопов составить, я всех и не припомню.

— Дак, скажу про всех, Марфа Даниловна, — с готовностью закивала Прося, уже накидывая на меня чистую и пахнущую травами бархатную накидку, типа длинного халата. — Всех тебе назову, хоть сейчас.

— Сейчас не надо, чуть попозже скажешь. Я просто не хочу кухарку об этом спрашивать, странная она какая-то последнее время.

— Злая Василиса, да завистливая, Марфа Даниловна. И всегда такой была. Не зря ты, хозяйка, постоянно бранила ее. Она то похлёбку холодную к обеду подаст, то хлеб не пропечёт, как следует. Я думаю, она тебе назло всё это делает.

— Мне на зло? И зачем ей это? — спросила я.

Прося помогла мне одеть на халат шубу и подала короткие валенки, чтобы мне дойти до хором. Банька находилась в соседнем невысоком домике через длинные открытые сени, имеющие только крышу и деревянный настил на полу. Мокрую голову я обернула платком.

— А кто ж знает, — пожала плечами Прося. — Но она про тебя всегда больно злобно говорит.

Я задумалась. И чем это Марфа так насолила кухарке? Ведь чуть раньше, когда Василиса пришла в мою спальню, я отметила, что говорит она со мной больно дерзко. Все же челядь того времени вела себя более услужливо и боязливо.

— Ну ладно. Бог ей судья, — вздохнула я. — А ты, Прося, обещай мне, что никому не скажешь о том, что видела Федора Григорьевича, ну что он убежал. Говори всем, что ничего не видела и не знаешь. Обещаешь?

— Клянусь, ничего никому не скажу.

После бани меня совсем разморило, и я, едва вернувшись в горницу и переодевшись в чистую рубашку, упала на кровать и мгновенно уснула.

Спустя некоторое время Прося принесла мне в комнату кашу с грибами и калачи с брусникой, попыталась разбудить меня. Но я даже не могла разлепить веки и пошевелить рукой. Мое тело словно было неимоверно тяжелым, неповоротливым, болезненным. Голова горела, как будто у меня поднялся жар или температура. Мне так неистово хотелось спать, что я отмахнулась от служанки, сквозь дрему прошептала, что есть не хочу. Снова провалилась в сон. Опять засыпая, почувствовала, как Прося осторожно накрывает меня чем-то теплым, похоже, покрывалом.

Спала я беспокойно, ворочалась, постоянно просыпалась, чувствовала, что мне плохо, и снова проваливалась в дурной сон. Мне снились какие-то кошмары: то окровавленное тело Федора, то злобный смех того боярина в тюрьме, то хитрая ухмылка Василисы — кухарки. Я то и дело просыпалась в поту. Видела, что за окном ночь, а в горнице моей горела только тусклая свеча. Меня то знобило, то бросало в жар.

Уже под утро я, наконец, провалилась в крепкий спокойный сон.

Проснулась я внезапно, ощущая, как кто-то теребит меня по щеке. Очень осторожно, едва касаясь.

— Матюшка… — тихо лепетал надо мной тонкий голосок.

Я почувствовала, как мои волосы осторожно дёргают маленькие пальчики. Открыла глаза и увидела над собой забавное, милое детское личико, со светлыми кудряшками, перевязанными лентой, как очельем на голове.

— Наташа, — выдохнула я, приподнимаясь на локте и оглядывая малышку.

.

Пройдясь глазами по сторонам, отметила, что за окном светло и, похоже, утро. Наташа заулыбалась мне и тут же губёшками чмокнула меня в щеку.

— Ты совсем пришла, матюшка? Больше не уйдешь с чертяками? — спросила она меня, пытаясь заглянуть в глаза.

Я поняла, что девочка говорит об опричниках.

— Нет, с вами буду.

Окончательно проснувшись, я села на постели, ощущая себя отдохнувшей. И у меня даже ничего не болело. То ли ночью была у меня температура, которая и «убила» всю хворь, как сказала Прося, то ли после бани моё тело действительно продезинфицировалось и стало здоровым. Но я ощущала себя прекрасно, даже голова была какая-то светлая, а тело лёгким.

Малышка уже забралась ко мне на кровать и прильнула к моей груди. Похоже, Марфа была ласкова с дочерью, раз та так льнула к ней, как маленький игривый котёнок.

— Я от няньки убегла. Тебя хочу видеть, — объявила мне Наташа.

Я обняла девочку, погладила по голове. Некое умиротворение и нежность тут же овладели мной. Вроде бы Наташа была мне чужой, но в этот миг я все же испытывала к ней какое-то сильное любовное чувство, словно она и вправду была моё дитя. Может, эмоции и некоторые чувства Марфы передались мне с её телом?

— Ты уже покушала? — спросила я свою новую дочку.

— Неть. Нянька велит кашу есть. А я не хочу! Я пирожок хочу, матюшка.

Поцеловав малышку, я ей ласково сказала:

— Знаешь что, дружочек мой, давай вместе позавтракаем.

Я поднялась с постели, разыскивая свою парчовую накидку, в комнате было прохладно. Наташа осталась на кровати. Начала словно резвая козочка, прыгать по ней на коленках, возбуждённо заявляя:

— Давай, матюшка, вместе!

— Сейчас позову Просю и попрошу, чтобы она принесла сюда еду. И кашу, и пирожки.

Я уже придумала, как накормить малышку. Надела на себя накидку, и шелковые туфли – тапки.