Я киваю в ответ, поднимаю с пола сумку и на ватных ногах иду за доктором к лифту.

Мы поднимаемся на четвертый этаж. Едва мы оказываемся в отделении, как в нос ударяет неприятный запах медикаментов, хлора и отчаяния. Последнее чувствуется особенно остро. Пустой широкий коридор, стерильная чистота и звук. Монотонная работа систем жизнеобеспечения. Ощущение, будто я оказалась в эпицентре собственного ада и только белое пятно напротив — спина Тимура Романовича не дает мне свалиться без сил.

— Лена, принесите халат и маску, — просит женщину за одиноким столом, который в этой пустоте выглядит уж совсем странно. — И это, — передает ей сумку, — положите пока в ординаторскую.

Женщина молча уходит, а когда возвращается я замечаю в ее руках одноразовый халат. Она помогает мне одеться, нацепляет на лицо маску, волосы прячет под специальной шапочкой, и только после всего этого подводит меня к одной из полупрозрачных дверей в конце коридора.

— Три минуты, не больше, — сообщает холодно. — На больного не бросаемся, в обмороки не падаем, эмоции держим при себе. Понятно?

— Да…

— Заходите.

Дальше все помню смутно. Не понимаю, как оказываюсь у постели отца. Хотя незнакомец весь утыканный трубками, со впалыми щеками и бледной почти серого цвета кожей не имеет с ним ничего общего. Мой папа сильный, он всегда улыбается, когда меня видит, не умеет сдаваться. Он — синоним слова «доброта». Мои крылья и опора. Он — мое всё…

Не плакать, Арина. Только не плакать.

Повторяю себе и медленно опускаюсь на колени.

Смотрю на безвольно лежащую руку, из которой тоже тянутся несколько трубок. Хочу коснуться, но не решаюсь. Страшно. А если сделаю больно? Если наврежу?

Наклоняюсь и коротко целую. Невесомо. Только бы ощутить его тело, убедиться, что живой, что еще здесь, рядом.

— Ты только не сдавайся, папуль. Слышишь? Я найду денег. Все будет хорошо. Все обязательно будет хорошо. Обещаю…

Друзья, надеюсь на вашу поддержку и обратную связь)) пока книга пишется только ради геров. Музу очень нужна дополнительная мотивация!!!

— Сами понимаете, времени у нас не так много. В идеале ему нужна новая почка, а пока — диализ и постоянное наблюдение профессионалов. У нас таких специалистов нет.

— Вы же можете решить вопрос с транспортировкой? — спрашиваю еле слышно. — Это возможно?

Врач кивает, но в его глазах все еще читается сомнение. Ну конечно, боится, что я не вывезу всех расходов.

— Деньги я достану, вы главное сделайте, что нужно.

Встаю и выхожу из кабинета.

Ноги все еще ватные, а запах реанимации давит так, что хочется отплеваться.

Я нервно сглатываю и тяну воротник кофточки вниз. Даю себе секунду на передых и медленно бреду к лифту.

— Арин… — тетя Вера перехватывает меня на выходе из отделения. — Как он? Что сказал врач?

Пожимаю плечами. Ничего такого, о чем она бы не догадалась сама.

Опускаю взгляд на ее руки. Ярко-желтый стикер зажатый в ладони режет глаз. Я морщусь, как если бы боль от его ряби была реальной.

Женщина протягивает бумажку мне.

Забираю молча.

Разворачиваю.

Шестизначное число выведенное чьей-то рукой плывет перед глазами, как на волнах. Из горла вырывается приглушенный звук — что-то среднее между стоном отчаяния и нервным смешком.

Я качаю головой, поворачиваюсь и нажимаю на кнопку вызова лифта.

— Как же так, милая? Откуда у вас такие деньги? Это же целое состояние…

Заходим в кабину вместе.

Тетя Вера все причитает, предлагает различные варианты — один фантастичнее другого.

— Может в фонды обратиться? Есть же такие, что помогают с лечением… Или может кредит взять? Пройтись по знакомым…

— Ну и сколько мне дадут эти знакомые? — не выдерживаю. — Сами знаете, что кредит мне не одобрят, а фонды, если и ответят, то будет уже поздно. Это все бессмысленно, теть Вер. И долго. А времени у нас нет.

Месяц, максимум полтора. Больше он не выдержит, если не начать лечение.

А лечение только в Москве. Плюс очередь на операцию. Пока не найдут донора, папа должен все время быть под наблюдением врачей, сначала круглосуточно, потом — в зависимости от возможностей организма.

Внизу нас уже ждут Лера с Гордеем. Проходятся по мне сочувствующими взглядами и, ничего не говоря, выходят из здания больницы.

Дождь все еще моросит, серое затянутое тучами небо не предвещает ничего хорошего, давит на плечи дополнительной тяжестью.

— Садитесь в машину, я подвезу, — голос Гордея звучит хрипло.

Я киваю, но не могу сдвинуться с места. Поворачиваюсь и смотрю на окна четвертого этажа, будто могу определить, за каким из них папа. Сердце простреливает острой болью. Я снова чувствую, как задыхаюсь. Воздуха катастрофически не хватает.

Паника опутывает ледяными щупальцами. Пробирает насквозь.

— Теть Вер, а у вас есть знакомый риэлтор?

Женщина смотрит на меня с сомнением, но все-таки отвечает.

— Ариночка, не глупи! Ты не можешь…

— Это единственный шанс для папы. Неизвестно, когда найдется донор, а без поддерживающей терапии он умрет. У меня нет другого выбора.

— Арин, не надо, — просит Лера, когда мы оказываемся в машине, чтобы поехать домой. — Мы что-нибудь придумаем, должен же быть другой выход. А если продашь квартиру и…

— Не смей! — перебиваю ее яростно. — Не говори так! Все получится. Мой папа выживет, поняла?! Он будет жить!

Истерика накрывает меня с головой. И если раньше я как-то сдерживала эмоции, то теперь они рвутся из меня без остановки.

Дрожь проходит по телу, сотрясая каждое нервное окончание, а по щекам ползут первые крупные капли отчаяния. Я со злостью размазываю влагу по лицу, не заботясь о том, как выгляжу со стороны. Закусываю губу и заставляю себя сделать несколько вдохов. Выдавливаю:

— Вы поможете мне? Найдете покупателей?

— Сделаю все, что в моих силах.

Удовлетворенная, благодарю женщину и выхожу из машины.

Родной двор встречает тишиной и одиночеством. Взгляд цепляется за старые качели с облупившейся желтой краской.

Папа качал меня на них, когда я была еще совсем маленькой… А однажды, не знаю как так вышло, я упала. Ударилось сильно, испугалась, плакала без остановки. Папа меня успокаивал. Прижал к себе и шептал слова утешения. Вот и сейчас я нуждаюсь в этом. Чувствую себя ребенком, у которого отняли всё и всех. Не могу сдержать слез. Словно снова вернулась в детство и стала той беззащитной слабой девочкой, не знающей и ничего не понимающей в жизни. Я просто хочу к папе.

Квартира, которая всегда была моим домом, замком из сказки, где жила юная принцесса, вдруг кажется чужой и холодной. Знакомые запахи больше не навевают приятных воспоминаний.

Я наспех закрываю замок и иду в ванную, чтобы хоть немного расслабиться и смыть с себя весь ужас сегодняшнего дня.

Становлюсь под горячие струи и сама не понимаю, как снова начинаю плакать. На этот раз, не таясь, навзрыд. Так, что выходя из ванной напоминаю себе пугало. Кое-как сушу длинные волосы, стараясь не смотреть по сторонам. Заплетаю густые пряди в косу и, убрав фен в шкаф, ложусь спать.

Только сейчас понимаю, как сильно я вымоталась. Тело ноет, голова раскалывается, а глаза горят от все подступающих слез. Кусаю кулак, чтобы он впасть в истерику и вскоре засыпаю. Чтобы утром снова окунуться в эту реальность. На этот раз осознанно, с целью выкарабкаться во что бы то ни стало.

Время летит с невероятной скоростью. Неделя проносится как один день. Я бегаю по разным инстанциям, стучусь в фонды, которые нашла тетя Вера, встречаюсь с риелтором, а вечерами сижу в больнице в надежде, что Тимур Романович сжалится и пустит меня к папе — посмотреть на него одним глазком, убедиться…

Домой приползаю без сил, принимаю душ и ложусь спать, чтобы утром снова оказаться в этом водовороте.