Невыносимо.
Чувствую, как паника захлестывает внутренности, но я стараюсь ее подавить и взять эмоции под контроль. Думаю о папе — единственном человеке, которого помню и люблю всем сердцем. Лишь о нем все мои мысли. Я не имею права сдаваться! Не должна во что бы то ни стало. Ради него. Ради всего, что он для меня сделал…
Тело бьет очередной волной дрожи. Не понимаю, что со мной происходит, только слезы страха бегут по щекам и даже опущенные веки им не помеха.
Делаю несколько жадных вдохов, но не испытываю никакого насыщения. Я задыхаюсь.
Нос заложило от беззвучных рыданий, а спертого, прокуренного воздуха салона ничтожно мало.
Мне бы всего каплю свежего воздуха. Хотя бы один маленький глоточек… Умоляю…
В сознании проносятся расплывчатые кадры моего прошлого.
В маленькой гостиной горит единственная лампа.
Я сижу на диване, укутавшись в теплый плед и смотрю в окно — на пустынное ночное небо без единой звезды, и не могу оторвать взгляд. Есть в нем что-то успокаивающее… обнадеживающее что-ли? Странно, но до того дня я совсем этого не замечала.
Глубоко вздыхаю и, сцепив ладони в замок, размышляю о том, как нам жить дальше. Хорошие идеи на ум не приходят. Плохие тоже. В голове пустота. В душе — полный раздрай.
Как же мы справимся со всем этим?
Перед глазами маленький бумажный прямоугольник с шестизначным числом посередине — столько стоит жизнь моего отца. Точнее — операция, без которой он не сможет жить…
Где возьмем такую космическую сумму?
Пытаюсь мыслить логически, прокручиваю самые разные варианты, вплоть до продажи квартиры, но ни один из них нам не подходит. Даже если я продам все, что у нас есть, денег все равно не хватит. Эта сумма не покроет и половины расходов на операцию. А там еще реабилитация в клинике, лекарства, витамины…
Боже, как я со всем этим справлюсь?!
С моей-то зарплатой официантки и теми грошами, что я получаю, подрабатывая репетитором по английскому мне и за десять лет не накопить нужной суммы.
Звук открываемой двери заставляет меня сжаться и прикусить язык. Не оборачиваюсь. Слышу шаркающие шаги отца, но не могу ничего с собой сделать.
Сердце простреливает ноющей болью, внутренности вскипают от негодования и обиды на жизнь. На все то, что нам приходится переживать. Проблемы, которые сыпятся на нас как из рога изобилия. Хочется закричать: «За что?! Что такого мы сделали в своей жизни, что постоянно расплачиваемся?».
— Ариш, давай родная, я ужин приготовил. Ты с самого утра ничего не ела.
— Я не хочу, пап. Спасибо.
Мой голос звучит тихо, но на большее я сейчас просто не способна.
— Нельзя так, дочь. Тебе нужно питаться, набираться сил. Думаешь, я не вижу, как ты устаешь на работе? Тащишь нас на своем горбу…
Меня будто током прошибает. Сорвавшись с места, подбегаю к нему и, обняв, прижимаюсь так крепко, как делала это в детстве. Прячусь у него на груди, уверенная, что надежнее места в мире нет.
— Не говори так! Разве ты не делал то же самое, когда растил меня?
— Это другое, Ариш, — обхватив мою голову руками, мягко заглядывает в глаза. — Я твой отец. Заботиться о тебе — моя прямая обязанность, долг. А на деле… Мало того, что ты из-за меня учебу бросила, теперь еще и это... Что сказал врач? Совсем плохо, да? Ты скажи как есть, дочь. Не смей ничего утаивать! Даже, если мне осталось пару месяцев — я хочу знать.
— Что ты такое говоришь?! Нет! Ты не умрешь, пап! Я не позволю! С чего ты взял, что все так плохо?
— Ты сама не своя с тех пор, как вернулась из больницы, — произносит медленно и следит за моей реакцией, словно я сейчас выдам себя.
— Да, я ездила в больницу за результатами твоих анализов. И что? Это еще ничего не значит. Мы будем лечиться, купим тебе новые препараты. Если понадобится, сделаем операцию. Ты будешь жить, пап! Слышишь? Ты будешь жить! Я все для этого сделаю! — глотаю слезы и выдавливаю из себя слабую улыбку.
Всё…
Из полуобморока меня вытаскивает глухой шум и резкий поток свежего воздуха, бьющий прямо в лицо.
— Бля, ты точно не переборщил с дозировкой? Она какая-то бледная…
Моей кожи касается что-то шершавое и теплое, треплет по щекам. А я только и могу, что судорожно втягивать воздух, которым даже сейчас почему-то не насыщаюсь. Голова кружится, в висках стучит, а во рту вязкая горечь, которую никак не получается сглотнуть.
— Так я действовал строго по инструкции, — оправдывается тот урод, что схватил меня у подъезда. Я узнаю его по голосу. — Сколько дали, столько и вколол! Не я дозу рассчитывал, какие ко мне претензии?
— Видать, этот док что-то намудрил со снотворным, — рассуждает второй, видимо отвечающий в этой парочке за логику. — Черт! Знал же, что нельзя доверять гаду…
— И че теперь делать?
— Молись, чтоб не сдохла. Иначе шеф нам обоим башни снесет… Сука! Дверь открой, надо ее в дом занести.
Он подхватывает меня на руки и вытаскивает из машины.
— Эй… открой глаза! — хлопает по щекам, но я не могу. Веки не поддаются — такими тяжелыми они кажутся, и кислорода все так же катастрофически не хватает. — На меня смотри, говорю! Ну… Арина!
Надо же… Он и имя мое знает. Значит, точно не ошибся. Им, и правда, нужна я…
С этой мыслью, надо бы заметить весьма запоздалой, я и лечу в пропасть. В какую-то страшную черную дыру, которая неумолимо засасывает меня, утягивая в холодную и пустую неизвестность. Теперь, кажется уже навсегда.
Глава 3
Мирон
Смотрю на бессознательное тело в мрачной подвальной комнате и не верю, что это она. Та, что лишила моего брата сердца. Вырвала из груди и раздавила своими маленькими хищными коготками…
Сука!
И что он вообще в ней нашел?
Спрашиваю, а самого ведет от одного ее вида. Не могу наглядеться. Сколько не пытаюсь, глаза снова к ней возвращаются. Сканируют жадно. С наслаждением. Подмечая каждую деталь.
Худая девка, даже тощая. Тронешь разок неосторожно — и рассыпется, разлетится хрустальной пылью… Бледная совсем. В каком-то старомодном тряпье из серии, что носила еще моя бабка. Юбка чуть ли не до щиколоток, простой джемпер и куртка. Дешевая, мать его, куртка! Старая. Как и сапоги на маленьком каблучке.
Кожа серая, под глазами — синяки, такие никакая косметика не скроет. Да и нет ее. Ни грамма тоналки или еще какой дряни, какими пользуются все бабы.
Все, но не она…
Даже губы сухие. Аккуратные. Видно, что свои, без всяких филлеров и инъекций. Точно не из нашего времени девка. Встреть я ее при других обстоятельствах, ни за что бы не поверил, что передо мной не строгая училка из соседнего интерната, а обычная шлюха. Опытная. С хорошим таким пробегом. Обыкновенная блядь, в прямом смысле этого слова!
И какого хрена она нарядилась в это старье?! Нахера?
Снова оглядываю спящую красавицу.
С ума сойти!
Какая белоснежная гладкая кожа. А руки... Эти тонкие кисти с длинные пальцами, будто созданы для игры на пианино.
Не могу сдержаться и провожу по бледной скуле ладонью, заправляю длинную карамельную прядь за ухо и, тихонько ругнувшись, отдергиваю руку.
Что за нафиг?!
Какого черта я испытываю к этой твари жалость?
Она не достойна даже этого! Не должна вызывать у меня ни грамма сочувствия.
Ненависть, отвращение, да всё что угодно.
Но не жалость!
Ничего из этого.
Отворачиваюсь и отхожу в сторону. Закуриваю в попытке унять чертей, что устроили во мне адский вертеп.
Смотрю на спящий силуэт и понимаю, что не смогу… Не смогу убить, как бы не хотел этого. Как бы не ненавидел… Я не убийца и уж точно не планирую им становиться. Те ублюдки, которых убрали по моему заказу — не в счет. От них давно нужно было избавиться, я лишь сделал нашему миру одолжение, взяв это дело на себя.
