А вот она…

Проклятье!

Зачем я вообще притащил ее к себе? Эту падаль…

Почему похитил?

Катилась бы на все четыре стороны. Какое мне до нее дело?

И тут же четкий ответ бьет по мозгам. Прошивает электрической цепью.

Марк!

Ради него делаешь.

Ради своего успокоения.

Иначе сдохнешь.

Отравишься ядом, что эта сука скормила всей твоей семье.

Ну, вспоминай!

Память мгновенно оживает, возвращая меня в день, когда узнал о брате. Когда как полоумный гнал через весь город, чтобы успеть к нему в больницу. Как выл под дверью операционной, отсчитывая секунду за секундой, отказываясь верить, что это происходит со мной. Со всеми нами…

Этот день никогда не стереть из памяти. Ни местью, ни кровью, ни временем… Ничем.

Похищение виновницы всего этого — слабое облегчение, маленький глоток воздуха в грудь, наполненную густым илом.

И я не жалею, что пошел на такое!

Поворачиваюсь и, глядя на ее бледное лицо, задаюсь вопросом, что я все-таки буду с ней делать?

В башке полный сумбур. Не понимаю я себя… Ничего не понимаю.

Внутри снова что-то царапает, разливая по горлу горечь. Когда-то я был другим и никогда бы не позволил себе обидеть женщину. Когда-то…

А сейчас я буду мстить! Буду уничтожать тех, кто причастен к тому, что сделали с братом. Буду дышать и жить только ради того, чтобы превратить ее жизнь в настоящий кошмар.

Знакомый огонь льется в горло и плещет в голову, затмевая разум, внешние звуки.

Скольжу по ней долгим взглядом. Невольно задержавшись на линии груди, спускаюсь ниже. Даже под этими лохмотьями чувствую, какая она вся ладная. Миниатюрная пигалица. С тонкими костями и умопомрачительным переходом от узкой талии к покатым бедрам, так безжалостно спрятанным под слоями ткани.

До чего же, сука, красивая.

И продажная…

Не понимаю, почему меня клинит на этом. Мне-то какая разница? Сам не святой, многое повидал в жизни, испробовал. И к шлюхам, когда надо было, обращался. Не видел в этом ничего плохого. А тут…

Морщусь, как от резкой боли и выплевываю в воздух, будто она меня слышит:

— Ты ответишь за все, что сделала с моим братом! Скоро ты проклинешь тот день, когда появилась у него на пути!

Разворачиваюсь и выхожу из комнаты, громко хлопнув дверью.

— Отвечаете за нее головой. Если что-то выкинет или не дай бог попытается сбежать — уволю всех к чертовой матери! Это понятно? — перевожу взгляд с одного на другого.

Парни тупятся и кивают, аки болванчики. Опускают глаза в пол.

Правильно. Знают, что в такие моменты лучше помалкивать, целее будут. Да и мне нужно нервы беречь. И так проблем хватает, теперь еще и эта прибавилась…

Устало тру переносицу и поднимаюсь наверх. Прямиком в свой кабинет.

Наливаю добрую порцию вискаря и выпиваю залпом, как воду. Ничего не чувствую. Все ощущения притупились, остались там вместе с девкой.

— Сука! — рычу медведем и размазываю бокал по стене. Осколки рассыпаются по полу, а на гладкой поверхности образуется влажный след. — Сука! Сука! Сука!

Схватившись за голову, падаю на диван.

На фоне слышится голос прислуги. Дверь резко открывается и в комнату влетает перепуганная домоправительница. Она что-то говорит, охает в своей привычной манере, но я не слышу. Меня выбивает в шипящий тишиной эфир. Горло сжимает спазмом, а перед глазами возникает до боли знакомый образ.

Темноглазая ведьма с длинными карамельными волосами…

Олененок с душой настоящего демона.

Черт! Как же я ее ненавижу!

Арина

Искусственный сон тяжелый, крепкий. Он опутывает своими липкими щупальцами и высасывает энергию, не давая проснуться. Сколько не пытаюсь бороться, не отпускает. Держит на привязи, не давая сделать и шага.

Душа, отделившись от сознания, будто блуждает по бесконечному запутанному лабиринту, где нет абсолютно никакого понимания времени, жизни или смерти, и сколько это длится — дни или долгие месяцы, — мне уже никогда не понять.

Куда бы я не пошла — везде пусто, сыро и одиноко, как в склепе. Голоса нет. Все мои попытки закричать, позвать кого-то на помощь или достучаться до собственного разума разлетаются в прах, стоит только открыть рот. Из горла вырывается лишь сдавленный стон, а хаос вокруг все нарастает. Обретает новые масштабы. Засасывая все глубже. Дальше. Туда, откуда уже не вернуться…

Моментами какие-то неведомые силы частично вырывают меня из небытия. Чтобы тут же погрузить в пучину страха, отчаяния и боли. Снова и снова перед мысленным взором проносится кошмар — большая черная машина, с кожаными сидениями, удушающее чувство безысходности, мерзкий мужской голос, вспышка ослепительного света и… боль. А потом все та же спасительная темнота, ее объятия и тишина, в которой я так сильно нуждаюсь.

Вдруг из густого морока выплывает мужское лицо. Оно надвигается, склоняется ко мне. Медленно. Серо-зеленые глаза смотрят пристально. Изучают с таким интересом, будто рассматривают редкое растение… Я даже не успеваю испугаться. Тьма снова поглощает меня.

Это лицо преследует меня. Появляется каждый раз, когда кажется, что это конец, тупик без входа и выхода… Оно всегда где-то рядом. Даже когда я его не вижу…

А потом все пропадает. Растворяется во мгле, унося с собой все страхи, расщепляя жалкие крохи воспоминаний, не оставляя никаких зацепок.

Дыхание постепенно выравнивается, сердцебиение приходит в норму. А расплывчатое бледно-серое пятно перед глазами, наконец, обретает очертания серой, пустой комнаты, в которой я и просыпаюсь. Голове стены без единого намека на окно, жесткая неудобная постель и холод, пробирающий до самых костей делают это место похожим на тюремную камеру.

Вскакиваю так резко, что голова начинает кружиться, и я падаю обратно на жалкое подобие матраса.

Я в тюрьме?! Как я сюда попала? — проносится у меня в голове.

Пытаюсь сесть, но головокружение усиливается до такой степени, что крохотная комнатка переворачивается с ног на голову. Устало прикрываю веки и морщусь от противного, горького вкуса во рту.

Шея тоже болит, будто ужаленная дикими пчелами.

С трудом поднимаю руку и касаюсь раненого участка. Пальцами нащупываю маленькую выпуклость — след от укола… и память вмиг оживает.

Приоткрываю губы в испуге. Органы сводит от страха.

Перед глазами проносятся смутные кадры: темный двор, освещенный ярким светом фар, укол в шею и зычный голос над головой…

Меня похитили!

Господи меня, правда, похитили…

И пока адреналин и дикое волнение мощной волной ударяют по телу, я делаю то, что первое приходит на ум.

Свешиваю ноги с низкой постели. Неуклюже поднимаюсь и, шатаясь и припадая на холодную стену, подхожу к темной дубовой двери. Дергаю ручку, но та ожидаемо не поддается.

В очередной раз сглатываю.

От дикого волнения.

Страха.

От всего.

Набираю полные легкие воздуха, — насколько это вообще возможно в замкнутом подвальном помещении, — и начинаю молотить ни в чем не повинную дверь.

— Эй! Кто-нибудь! — кричу, что есть силы, не обращая внимание на боль в руках, слабость и уплывающий из-под ног пол.

Я просто хочу на волю.

Подальше от давящих стен.

От отчаяния, что непробиваемым куполом ложится на тело.

Я. Хочу. На. Воздух.

— Пожалуйста, откройте! Откройте эту чертову дверь! Выпустите меня отсюда…

Задыхаюсь с каждым словом, будто лишаюсь остатков воздуха.

Тишина с той стороны бьет по барабанным перепонкам, въедается в мозг и затмевает остатки разума.

Ужас сковывает.

Липкий. Леденящий. Лишающий рассудка.

Он заполняет меня без остатка. Льется в кровь и распространяется по венам, разом парализуя все системы органов.

Меня трясет.

Колени подкашиваются, и я резко сползаю на пол.

Обхватываю себя руками. Оттягиваю горло свитера, в попытке сделать глубокий вдох.

Не выходит.