Только он.
Один…
Единственный.
Тело реагирует моментально. Живет своей жизнью. В отрыве от мозга. Дрожь нарастает. Я не замечаю, как впиваюсь короткими ногтями в кожу ладоней. Осознание приходит почти сразу: не смогу без него.
Вот не смогу, и все тут.
Не справлюсь…
И перестану себя уважать? Между нами и так все непросто.
Во-первых — разница в возрасте. Почти пропасть.
Во-вторых — социальный статус. Это только в сказках прекрасный принц и нищенка, поженившись, живут долго и счастливо. В жизни так не бывает.
И самое главное — наш пройденный путь. У Мирона свои дебри, ответственность за семью, карьера. У меня — постоянные кошмары, страх одиночества, неопределенность во всем.
Я хочу, чтобы эта брешь стала меньше. Хочу твердо стоять на ногах. Сама. Потому что сильному мужчине нужна рядом сильная женщина. И я готова над этим работать.
Чувствую, как внутри постепенно появляется и крепнет уверенность. На губах появляется что-то вроде улыбки.
Мирон улыбается в ответ.
Грустно. Одними губами.
Читает меня.
А потом направляется к входной двери.
Гравий шуршит под его ногами. Болезненная пульсация обжигает виски. К горлу подкатывает тошнота. Я резко отворачиваюсь, и подоконник врезается в поясницу. Обнимаю себя руками, пытаюсь собраться.
Так будет правильно. Для нас. Обоих.
Нам нужно время. Чтобы наверстать упущенное. Все то, что мы пропустили: первые свидания, притирку характеров, элементарные разговоры. Сколько у нас их было? Слишком мало, чтобы узнать друг друга. Настоящих нас. Тех, что внутри.
Эта поездка — шанс все исправить. Все, что наворотили до.
Будет глупо его упускать.
Осталось сказать о своем решении Мирону. Но… кажется, он знает об этом лучше меня. Ну кончено. Иначе, откуда у Сергея Арсентьевича мой номер? Странно, что я не поняла это раньше. Гараев, он ведь такой. Когда любит, не думает о себе. Жизнь положит, отдаст, не задумываясь. Собой пожертвует. От всего откажется. Как его не любить? Как?..
Невозможно.
Но почему он не приходит? Знает же, что мне уже позвонили. Что я согласна.
Ты ведь сделал это для меня. Я никогда этого не забуду, мой Мир. Клянусь.
Но его все нет. А сердце все громче. Оглушающее сердцебиение, кажется, эхом разносится по комнате, заглушая абсолютно все звуки. Хотя на самом деле жизнь в доме кипит. Впервые за все эти месяцы. Они счастливы. Полны энергии. Жизни. Моя новая семья…
Грустно покидать их сейчас, но, Боже, как же радостно будет возвращаться. Зная, что тебя ждут. Что поддержат. Любят всем сердцем. На за что-то, а просто так. За то, что ты есть. Такая… Своя.
Шаги в коридоре все громче. Ближе. Напряжение достигает апогея, в глазах мелькают мушки, и комната будто уменьшается в размерах. Я цепляюсь за подоконник обеими руками. Сильно. Костяшки белеют.
Шаги все ближе…
Я почти вижу, как он останавливается у двери. Пауза.
И ручка медленно опускается.
Мир вокруг перестает существовать.
Дверь открывается, и я вижу его. Мысленно уношусь на три дня назад. Сравниваю. Тогда он чуть не выбил дверь моей комнаты. Злой, перепуганный Мирон. Мирон из прошлого.
Сейчас он другой.
Мирон заходит в комнату не спеша, прикрывает за собой дверь. Молчит. Не двигается.
Я тоже не знаю, что говорить.
В голове туман.
Сладкий…
Он все гуще, приятнее. Как вата. И чем он ближе, тем вкуснее.
Мирон подходит, надвигается, и тяжесть в животе усиливается. Ковер заглушает его шаги. Воздух между нами колышется, накаляется до предела. Я чувствую, как он давит на плечи. Вдыхаю медленно, чтобы не задохнуться.
Мирон останавливается. Близко. Почти вплотную. Не касается, но тело уже реагирует. Горит ярким пламенем. Рвется к нему.
Мирон нависает…
Я на автомате запрокидываю голову. Помню, как боялась смотреть на него раньше и как обожаю это сейчас. Тону в расплавленном серебре глаз. Разглядываю его, алчно впитывая каждую черточку, которую вижу. Высокий лоб. Густые, темные брови. Прямой нос. Чувственные губы. Мощная шея с четкими жгутами вен. Мой взгляд скользит по идеальным линиям то вверх, то вниз, не задерживаясь ни на одной и одновременно охватывая все и сразу. Я помню каждую линию этого лица. Каждый ее миллиметр желаю повторить губами. Чувства раздирают изнутри. Эмоции переполняют. Самые разные. Заставляют рвано глотать кислород и задыхаться от дичайшего волнения.
Такого сильного, что не сразу понимаю, что Мирон говорит.
— Как ты? — повторяет свой вопрос, и у меня в груди снова ощутимо сжимается.
Пожимаю плечами. Такой искренний, простой вопрос, а я не знаю, как на него отвечать. Я запуталась. Потерялась вконец.
— А ты?
— Не знаю. Не хочу тебя отпускать, — поднимает руку и ведет по моей щеке ладонью. Пальцами зарывается в собранные волосы. Несколько прядей выбиваются из косы, придавая прическе немного небрежности, стирая все рамки.
Я прижимаюсь к его ладони щекой и выдыхаю:
— Тогда, зачем все это? Я могла бы учиться и здесь…
Разглядываю его. Сбоку. Снизу вверх. Веду головой, ласкаюсь. Как котенок.
Рука Мирона скользит вдоль моей шеи, подныривает под волосы и слегка сжимает, удерживая, лишая возможности ускользнуть. Ласкает пальцами, запуская волны мурашек, играет. И я, отпустив себя, все свои страхи и переживания, тянусь к нему. Поднимаю руку и прижимаю к мужской груди. Туда, где бьется сердце.
Гулко.
Оглушающе.
Значит, он тоже волнуется.
Мне приятно…
— Нет, — закрывает на мгновение глаза. — Ты ведь не об этом мечтала. Не о такой жизни, я прав?
Я неуверенно киваю.
— Там, в доме твоего отца ты сказала очень правильную вещь. Никто не может забрать у тебя твою свободу. Тогда я этого не понял или даже просто не хотел понимать. Мне было важно только, чтобы ты была рядом. Живая и здоровая. Больше ни о чем не мог думать. Ты лучше всех знаешь, каким упертым бараном я могу быть, когда дело касается моих желаний.
Мирон усмехается, вопросительно выгибая бровь.
— Знаю, — улыбаюсь в ответ. Это стокгольмский синдром, да? История о похищении должна вызывать другие эмоции. Точно не легкую грусть.
— Так вот, о чем это я? Ты была настолько вымотана, что уснула у меня на руках. И потом еще почти целые сутки… Так что у меня было достаточно времени на раздумья. Ты уже столько всего пережила из-за меня, сколько вынесла. Я похитил тебя, держал в каком-то подвале, обманул, что мы помолвлены… Говорю об этом, и у самого в голове не укладывается. Как? Чем я думал, когда творил все это?
— Мир…
К глазам подкатывают слезы.
— Нет, Олененок, — перебивает мягко, — позволь мне закончить. А то у нас с тобой не получается разговаривать. То, что я с тобой сделал — ужасно… Я признаю свою ошибку. И очень хочу ее исправить. Ты честно сказала, что пока не готова. Я тебя услышал. С опозданием, не сразу, но до меня все-таки дошло, — он протяжно вздыхает, сильнее сжимая мою шею. Наклоняется и прижимается лбом к моему. — Ты должна закончить учебу, Олененок. Должна получить диплом. Это не обсуждается. Здесь или заграницей — решать тебе. Я не буду ни на чем настаивать, но хочу, чтобы ты знала: я приму любое твое решение.
— Мирон… — я не могу сдержать эмоции. Громко всхлипываю и, встав на носки, касаюсь его колючей щеки.
Он тут же обхватывает мою голову второй рукой, размазывая большими пальцами слезы.
— Не плачь, пожалуйста.
Качаю головой.
— Не буду.
— Ты и так много плакала. Не надо больше. Говорила с Красновым? — Меняет тему. — Поедешь в Англию?
Я чуть заметно киваю.
Глава 60
Арина
В аэропорт выезжаем за три часа. Я бы уехала раньше, но Мирон настаивает, что все успеем. Да и домашние не хотят отпускать. Прощаются по несколько раз, обнимают, делясь наставлениями. Я впитываю все, каждое слово.
“Звони нам каждый день”.
