Ребенок. Маленькая частичка Фэллон, которую будет невозможно не полюбить. Так же, как невозможно не любить Фэллон. Потому что это и была простая истина — я любил ее. Не уверен, был ли хоть один момент с тех пор, как она появилась в моей жизни, когда я не любил ее. Может, раньше это была не такая любовь, как сейчас — всепоглощающая, безжалостная, наполняющая желание, страсть и надежду, но любовь была всегда.

Она думала, что я делаю это ради нее и ребенка. Что я хочу избавиться от тяжести заботы о Тео. Да, все это было правдой. Но ни одно из этих объяснений не было настоящей причиной, по которой я сказал «да».

Когда она предложила пожениться, мой мир наконец встал на место после недель хаоса. Мозаика собралась в идеальную картину, в центре которой — те мимолетные образы семьи, которых я вдруг стал так жаждать.

Я хотел жизни с Фэллон. Хотел просыпаться рядом с ней, встречать все трудности бок о бок. Хотел, чтобы ее смелость и решимость подпитывали меня каждый день, заставляли становиться лучше. Хотел быть достойным ее.

Это не была новая обязанность.

Это была невероятная удача — поймать падающую звезду и удержать ее.

Она должна это знать. Она должна услышать это от меня. Но она пока не готова. Если я скажу ей сейчас, что люблю ее, она решит, что это просто способ облегчить ей чувство вины за то, что она «вынудила» меня на этот брак.

А я не чувствовал себя вынужденным. Наоборот, я чувствовал облегчение. Это именно то, чего я хотел. Ее.

Я скажу ей, скоро. Но не сейчас. Подожду момента, когда буду уверен, что она действительно услышит меня.

К тому же мне еще предстояло принять важные решения. Я не знаю, почему мне потребовалось столько времени, чтобы понять: заставить Фэллон улыбаться, смеяться, кончать и дарить ей партнера, которого она заслуживает, важнее любой миссии, что я выполнял для своей страны. Служить миллионам никогда не будет так важно, как служить одному человеку. Никогда не будет так важно, как сделать женщину, которая всегда чувствовала себя лишь чьей-то обязанностью, центром своей вселенной, своим смыслом жизни.

Я был настолько зациклен на своей карьере, что упустил самое важное. Не миссия имеет значение. А то, куда ты возвращаешься после нее. Вот почему мой дом всегда казался пустым, когда я приходил туда. Любимые — вот ради кого ты сражаешься в поле. Ради их права любить, смеяться, жить. А возвращение домой к ним это и есть награда.

Но теперь стоял вопрос: рискну ли я счастьем Фэллон, Тео и ребенка, продолжая ставить себя под удар? Смогу ли я снова ступить на взлетную полосу, сесть в самолет и отправиться туда, где гремят выстрелы, зная, что могу не вернуться к ним? И хочу ли я этого сам? Или я просто цепляюсь за клятву, данную умирающему другу?

Я любил быть частью команды. Любил каждую минуту, когда мы вместе бросали друг другу вызовы, становились лучше, чем лучшие, и делали невозможное. Любил саму работу и товарищество, которое она давала.

Но что я буду делать, если перестану быть «морским котиком»? Жить за счет своей богатой жены? Это ничем не лучше, чем Джей Джей, который хотел Фэллон ради ее денег.

Вкус металла появился во рту при этой мысли. Горький. Отвратительный.

Отец собирался уйти на пенсию из Marquess Enterprises, а на его место должен был встать Ноа. Я мог бы без труда пойти работать туда, закрыть любые пробелы. Но эта мысль не приносила радости.

Фэллон пошевелилась рядом и тихий выдох заставил меня посмотреть на нее.

Боже, она была чертовски красива. Великолепна во сне, но еще более когда бодрствовала, когда вся сияла своей внутренней энергией. Этой энергии почти не было видно с тех пор, как я приехал на ранчо. Я видел лишь крошечные проблески. И я поклялся себе вернуть ее целиком. Сделать так, чтобы она сияла каждый день. Чтобы лучи света исходили от нее, как конфетти… как фейерверки.

Я сделаю все, чтобы это случилось.

Ее веки дрогнули, и она вернулась из мира сна в реальность. Когда глаза распахнулись и встретились с моими, в них мелькнуло удивление, а потом мягкая улыбка.

— Мне показалось, это был всего лишь сон.

Я слегка коснулся ее губ. Желание обрушилось на меня.

Сколько я смогу терпеть, прежде чем перестану сдерживаться? День? Два?

Прежде чем осознал, я тихо напевал строчки из House of Sleep, про то, что никогда больше не спать в одиночестве, про настоящие мечты.

Она сглотнула, и в глазах появилось что-то нежное и печальное, хотя голос прозвучал насмешливо:

— Ты что, решил спеть мне Amorphis с утра пораньше, Кермит? Это, конечно, не Time of My Life, но теперь я точно блевану не только от утренней тошноты.

Я рассмеялся.

— Еще не все потеряно, раз ты хотя бы узнаешь песню и исполнителя. Не теряю надежды сделать из тебя металлистку к концу следующего десятилетия.

— Ага, как же. Моя душа принадлежит кантри. Но иногда можно и поп-музыку восьмидесятых-девяностых.

Я прикусил ее нижнюю губу в ответ. Когда попытался отстраниться, она удержала меня рукой за затылок, как я делал вчера, и углубила поцелуй. Ее язык скользнул внутрь, требуя ответа. И это было вовсе не жертвой, я ответил с радостью.

Я перекатил ее на спину, потерявшись во вкусе, запахе и ощущении ее кожи. Мои руки, губы и зубы изучали каждый изгиб, каждый участок, заставляющий ее пульс учащаться.

Я наслаждался поцелуем, казалось, вечность, прежде чем понял, что этого мало.

Не этим утром. Не после всех открытий, что я сделал, пока она спала.

Я хотел дать ей что-то большее. Хотел показать ей то, что чувствую. Показать, какой жизни хочу рядом с ней.

Когда я стянул тонкие бретельки ее топа и накрыл губами твердеющий сосок, она резко вдохнула. Этот звук наполнил меня решимостью не меньше, чем желанием. Я не мог взять ее полностью, не мог войти в нее так глубоко и сильно, как жаждал, но я мог подарить ей воспоминание. Передышку. Радость.

Пока я отдавался поклонению ее груди, ладонь скользнула под ее шортики, нырнула ниже, в жаркую мягкость. Фэллон выгнулась, и из ее груди вырвался стон.

Я приподнялся, чтобы увидеть ее лицо, глаза горели огнем. И этот вид едва не довел меня до края, как подростка на первом свидании.

Я снова поцеловал ее. Жадно. Властно. Нежно.

А пальцы гладили, кружили, погружались глубже.

— Паркер, — выдохнула она, будто пыталась удержаться, собраться.

— Отпусти все, Фэллон. Хоть на пару секунд. Просто чувствуй. — Я целовал ее долгими, медленными движениями языка, повторяя ритм своих пальцев. — Чувствуй этот момент, когда свет взрывается, и больше ничего нет. Только мы. Только блаженство.

Я едва договорил, как ее тело выгнулось в конвульсиях, а из груди вырвался чудесный крик, который я готов был слушать вечно.

Когда последний дрожащий отклик угас, мои руки замерли. Она открыла глаза, и в них полыхал огонь, разгоревшийся еще сильнее после ее пика.

Боже, как же я хотел провести остаток дня, растворяясь в этом пламени, сгореть вместе с ней.

Но вместо этого я отстранился, спустил ноги с кровати и поправил свою мучительно напряженную эрекцию. Улыбнулся ей.

— Поднимай свою задницу, Утенок. У нас длинная дорога впереди. Если все пойдет по плану, к двадцати ноль-ноль ты уже будешь моей женой.

Фэллон села, провела рукой по волосам, потом поползла на четвереньках ко мне.

У меня пересохло в горле, когда она встала на колени передо мной, положила ладонь мне на грудь.

— Хочешь сделать из меня честную женщину до того, как возьмешь меня, Кермит? — Она сжала меня сквозь джинсы. — Слишком поздно для этого.

Она пошутила, но я знал, что в этих словах была и горечь.

Она осуждала себя за то, что забеременела без брака. Как ее мать. Как бабушка.

Я уже и забыл, как однажды она рассказала мне, что в ее семье всегда ставили телегу впереди лошади. Возможно, в наши дни никто не придал бы этому особого значения, но Фэллон хотела разорвать этот порочный круг.