Потом, почти шепотом:

— Это я.

— О, — пауза, — Варюш, привет. Давно не звонила.

На заднем фоне детский визг. Смех. Кто-то что-то уронил.

— Тим, не трогай это, я сказала! — мама отдернула брата и снова вернулась к трубке: — Прости, у нас тут… ты понимаешь. Дурдом.

— Я… просто… — я сглотнула. — Просто хотела поговорить. Есть минутка?

— Да-да, говори, я слушаю, — быстро, будто торопилась, будто мне дали шестьдесят секунд на исповедь. — Как ты там?

— Не знаю. — Слезы подступали к горлу. — Я просто… я устала. Очень. Хотела тебя услышать.

Тишина длилась секунду, может две.

— Ты у меня сильная, со всем справишься.

— Мам… — сорвалось у меня, как крик изнутри, но вслух вышло шепотом.

Снова на фоне раздался плач. Топот.

— Даня, да не трогай брата, ты слышишь? Варюшка, прости. Им что-то вечно надо.

— Ничего, — я пробормотала, но уже все чувствовала. — Слушай…

Меня перебили:

— Как твой цветочный магазин?

Я сглотнула.

— Да, нормально, — протянула рассеянно свою привычную ложь.

— Умница, — коротко ответила она, будто похвалила чужого ребенка. — Ты у меня девчонка пробивная, смышленая. Я всегда знала: ты уж точно не пропадешь.

Больно кольнуло в грудь. Тишина. Я ждала. Хотя бы еще один вопрос. Но ее голос все больше уходил в фон, к чужим детским голосам, к чужой жизни.

Я прошептала:

— Мам…

— Слушай, давай я тебе потом перезвоню? Дома безумие, честно. Близнецы на больничном, с ума сходят сегодня. Даниил! Да положи ты эту вилку!

— Я просто…

— Я правда рада, что ты позвонила, ты молодец. Держись там, Варюш, звони почаще! Обнимаю.

Щелчок.

Гудки.

И тишина.

Я смотрела на экран, и горло сжало так, что не вдохнуть. Она сказала «обнимаю», но в этой дежурной фразе не было ни капли тепла для меня. Словно я позвонила чужой женщине.

Стыд накрыл меня горячей волной, за то, что позволила себе слабость и позвонила, за то, что нуждалась снова, хотя зареклась, за то, что у нее теперь другая жизнь, где нет места моей боли.

Я будто подглядывала в чужое окно, потому что думала, что оно мое…

Я шла по знакомой дороге в знакомый двор.

Дом из детства. Лифт с облупленной кнопкой. Коридор, пахнущий нагаром и хлоркой. Все было привычно до рвоты.

Я не звонила, просто открыла ключом, который почему-то все еще у меня был.

Тошнотворный запах ударил в лицо.

Сырая вонь перегара, мусора, плесени и чего-то тухлого. Пахло разложением, не тел, но жизни.

Старый диван промят. Под ним пустые бутылки, пакеты, окурки, обертки.

Он спал на животе, вперившись лицом в заляпанную подушку.

А я видела другого: того, кто когда-то носил меня на плечах. Я цеплялась за его воротник, а он пах бензином и мятными сигаретами, не кисло-гнилым перегаром. Мы бежали по этим же дворам, он смеялся и подбрасывал меня к небу. Так высоко, что казалось, я лечу. Ветер свистел в ушах, а папины руки всегда ловили, крепко, надежно.

У меня не стало этих рук уже давно. Остались только чужие, дрожащие, грязные пальцы, свисающие с края дивана.

Я открыла окна. Стала убираться, как сумасшедшая. Нервно, лихорадочно.

Это не помогало. Ни этой уничтоженной квартире, ни моей менталке.

Он все еще спал.

Я ушла в ближайший магазин. Купила продукты.

Вернулась и приготовила суп.

Села рядом с тарелкой.

— Пап, вставай. Тебе нужно поесть.

Он мычал. Зашевелился. Потом сел. Помятое, перекошенное лицо. Глаза как у мертвеца, в тумане. Чужие совсем, надо же.

— Чего приперлась? — пробормотал он, тяжело дыша.

— Ты опять за старое? — я поморщилась. — Так нельзя жить…

Он усмехнулся криво. Та же усмешка, что когда-то подбадривала меня перед первым школьным концертом.

Только теперь в ней не осталось ничего теплого и родного.

— Деньги есть? — гаркнул хрипло.

— Давай ты поешь сначала…

— Деньги, сука, есть или нет?! — резко вскочил, опрокинув тарелку. Схватил с кресла мою сумку. Я подорвалась и пыталась ее вырвать.

— Что ты делаешь?!

— Ты такая же, как твоя мать, — зашипел он. — Вечно со своей жалостью! Подачки, да?! Принесла мне крошки, чтобы совесть у тебя чистая была? Сами в шоколаде, пока я в дерьме! Да пошла ты!

Он рванул сумку.

Мы сцепились. Он толкнул меня плечом — я отлетела к стене и не удержалась на ногах. Сползла на пол. На секунду мир поплыл, и вдруг мне снова девять: я сидела в углу этой же комнаты, в обнимку с потрепанным зайцем, слушала, как мама с папой ругались. Потом — хлопок двери, мамин крик. Я побежала в прихожую и увидела папу, уходящего в зимнюю ночь без шапки.

Я кричала, плакала, тащила его за рукав: «Папочка, не уходи».

А он тогда наклонился, поцеловал меня в макушку и пообещал: «Скоро вернусь, солнышко, только ты не плачь».

И я не плакала. Часами сидела у окна, дожидалась силуэта на улице, но он так и не вернулся в тот вечер. Больше никогда не вернулся.

А я больше никого никогда не ждала.

Он распахнул дверь, даже не обернулся. Пнул пакет с фруктами на ходу.

— Тварь, — бросил он напоследок и ушел.

Я осталась на полу. Руки дрожали. И я вдруг поняла: я все еще была той девочкой у окна. Только теперь знала точно: никто не возвращается.

Я шла обратно будто в тумане.

Ноги ватные, лицо опухло от слез, я даже не помнила, когда они начались. Дворы были пусты. Ветер шевелил волосы, как чужие руки, и я вздрагивала.

Опустилась на холодную железную скамейку в сквере, кутаясь в шарф. Воздух был резкий, кусал за щеки, ветер гонял сухой снег вдоль тротуара. Я не чувствовала пальцев в тонких перчатках, но сидела неподвижно, втянув плечи: усталость придавила.

— Девушка… — рядом остановилась женщина с коляской, в очках, запотевших от мороза. Щеки у нее были красные. — Присмотрите минутку? В аптеке ступеньки, не подняться с малышом.

Я машинально кивнула. Она благодарно улыбнулась и, шаркая сапогами по утоптанному снегу, поспешила прочь.

Я осталась одна с коляской. Белая ткань ее была усыпана снежинками. Я наклонилась и заглянула внутрь.

Малыш в теплом комбинезоне, с пухлыми щечками и крохотными варежками лежал закутанный в мягкий плед. Губы были влажные, а черные глаза блестели, как угольки. Он захихикал, звонко и искренне, и на миг мороз перестал ощущаться. Сердце стукнуло так больно, будто сжалось в кулак. Черные глаза, яркие, блестящие. Он смеялся, размахивая ручками, и я видела в этом смехе… Рому. Того мальчишку из автомастерской, с таким же взглядом, как у этого младенца, только взрослым и измученным.

Я невольно протянула руку и коснулась его маленькой варежки. Он ухватил мой палец крепко, как будто не хотел отпускать. Горло сжалось. Морозный воздух обжег легкие, но внутри стало еще холоднее.

— Какая красивая мамочка… — раздался вдруг тихий голос сбоку.

Я подняла голову. Передо мной стояла пожилая женщина в теплой шали, с авоськой в руках. Ее глаза светились добротой.

— И сынок у вас прехорошенький, — добавила она, заглядывая в коляску. — Видно, на папу похож. Смешливый, темненький… — Она перекрестила коляску и пошла дальше, оставив меня сидеть в оцепенении.

Слезы обожгли глаза мгновенно. Они замерзали на щеках, щипали кожу. Я сглотнула, но ком в горле не исчез. Малыш все еще сжимал мой палец через ткань варежки, смеялся и что-то лепетал, а я ощущала себя пустой и сломанной.

Женщина вернулась, благодарно кивнула, забрала у меня коляску и ушла по заснеженной улице, оставляя за собой цепочку следов.

Я сидела одна, с озябшими пустыми руками и гулкой болью в груди. Незнакомой, ноющей. Снег падал крупными хлопьями, таял на моих ресницах. Я даже не поняла, отчего вдруг мне стало так тошно…

Ключ дрожал в пальцах. Замок не поворачивался. Я всхлипнула, ударила по двери, как капризный ребенок.