— Я свою часть сделки выполнила, а ты меня кинул!

— Ты ради бабла и мать родную продашь! Алчная дрянь! Зачем связался с тобой, надо было просто продолжать тебя трахать и все на этом! На большее ты не способна!

— Да пошел ты… — начала, но не успела договорить.

Сначала его взгляд потемнел. Потом вспышка. И боль. Вся левая сторона лица пошла огнем. Я пошатнулась, схватилась за стену.

— Ты получила по заслугам, сука! — взревел он, занося руку снова.

Но тут его взгляд метнулся мне за спину.

Я повернула голову.

Рома.

Разъяренный. С бешеными глазами и рваным дыханием.

— Ты охуел?! — зарычал он и кинулся на него.

Удар.

Андрей отлетел на стену. Рома ударил снова. В живот, в челюсть. Тот захрипел, но Рома не остановился. Каждый удар как раскат грома. Андрей захлебывался. Пытался разогнуться, но Рома схватил его за грудки и впечатал в стену:

— Вернешься — ноги переломаю. Гнида.

Я обхватывала себя руками, дрожала, лицо горело от тяжелого кулака. Я не сводила глаз с Ромы. Он был злой, дикий.

— Пошел вон, — прорычал он.

Андрей, спотыкаясь, почти выкатился за порог.

— Я с тобой еще не закончил! — уже на площадке он обернулся и ткнул в меня пальцем.

— Закончил, закончил, нахер пошел! — Рома захлопнул дверь.

Я дышала часто, неровно. Щека пульсировала, будто под кожей взорвался осколок. Рома шагнул ко мне.

— Порядок? — его голос был хриплым, рваным. Он аккуратно, но настойчиво повернул мою голову, осмотрел щеку. Его пальцы были горячими, ладонь дрожала.

Я глянула на него сквозь слезы и кивнула. Он стиснул зубы. В глазах пульсировало бешенство, мокрое, дикое, звериное.

— Пошли, — рявкнул. Дернул за руку. Я споткнулась о собственные ноги и пошла следом. Он втащил меня на кухню, усадил на стул, хлопнул морозилкой, вытащил пакет замороженных овощей, обмотал в полотенце и прижал к моей щеке. Холодило кожу, но внутри жгло.

— С ним ты тоже спала?

Я опустила глаза. Молча. Горло сжало, как хомутом.

— Ой, блядь… — он рвано выдохнул. Разочарованно, будто я снова все испортила. — Это никогда не закончится, да?

Он откинул голову и покачал ею, как будто кто-то ударил его под дых. Глаза были стеклянными. Впервые за все это время мне стало по-настоящему стыдно за свою жизнь. Хотела бы я быть другой. Для него. Ветеринаром, например.

— Сколько их таких? — он нервно хмыкнул. — Десяток? Два?

— Не твое дело, — обиженно выплюнула я, не поднимая головы. Сердце колотилось. Хотелось спрятаться от его удушающего взгляда.

— Я спрашивал уже. Тогда ты соврала. — Он приблизился, навис. — Спрошу еще раз. Что ты сделала?

Я сжалась вся внутри. Стала крохотной. Как в детстве, когда отец орал за разбитую чашку, а я пряталась в шкафу и надеялась исчезнуть.

Он не имел права. Но я устала. Устала бояться. Врать. Прятать осколки под ковром.

И я вылила на него всю правду. Без прикрас. Без оправданий. Словно плеснула в лицо кипяток. Все как было. Пусть с этим делает теперь, что хочет.

Он слушал. Молчал. Даже когда я закончила, не шевельнулся. Тишина резала по ушам, будто кто-то включил на максимум белый шум.

Я теперь была ему противна. Чувствовала каждой порой.

Изнутри рвался нервный смешок, истеричный, горький, выжженный. Но я проглотила его. Пусть хотя бы сейчас я буду тихой. И взрослой.

Он отошел от меня. Встал у окна, уперев напряженные ладони в подоконник. Пальцы побелели. Вся его спина была как один зажатый нерв.

Я смотрела и смотрела на него. Пока не поняла очевидного: он не справится. Со мной и моим дерьмом. Этот порядочный милый мальчик сломается подо мной.

Никто не справлялся. Почему вообще решила, что он вывезет?

Он дает тебе ложную надежду на хорошее и настоящее. Ты разрушаешь его.

Никто не в выигрыше.

Тебе надо его отпустить.

Я стиснула пальцами край стола.

— Иди.

Он не шевельнулся, все так же смотрел в окно.

— Иди, Рома.

Я уперла мокрые глаза в неподвижный силуэт. Черт, я так не хотела прощаться с ним.

— Пошел вон! — я вскрикнула.

Он обернулся. И направился в коридор.

В груди у меня будто что-то лопнуло.

Он молча натягивал ботинки.

— Не скажешь ничего?! — голос сломался. Запекло нутро, будто в брюшную полость вылили уксус. Он вот так откажется от меня? — Серьезно? — я шагнула ближе. Глаза защипало. Я выплюнула смешок.

Он молчал и молчал.

— Ну прости, что я не она! — выкрикнула, как камень метнула.

Он выпрямился. Замер.

— Не твоя целомудренная девочка-ветеринар! — завопила, что было голоса. — Я хотя бы не пыталась никого прикончить! — иду дальше в своем отчаянии.

Но он не оборачивался. Меня разрывало.

— Женитесь на благочестивых, а траехаете других. Ты такой же, как они! — я выплевывала свой яд, морщась от собственных слов.

Рома не отвечал. Не смотрел на меня больше. Кажется, ему даже видеть меня было противно. Меня уже трясло. Я теряла его снова. И, кажется, в этот раз насовсем.

Потому что все хорошее рано или поздно само отваливается…

— Урод ты, Рома, понял?! — я отшатнулась. — Ну и вали к ней! — я захлебывалась обидой на него.

— Запри за мной дверь. Не впускай никого, — произнес сухо, не оборачиваясь.

И просто… вышел.

А я осталась с этой болью, раскаленной, бурлящей в груди.

— Ненавижу тебя! — я взвыла и стукнула ногой в дверь.

Он не вернулся больше. Ни в тот день, ни в следующий.

Ни через три.

Я бродила по квартире как неприкаянная. Считала шаги от двери до окна. Не понимала, что происходит. Его тупое бегство никак не вязалось с его полными тоски глазами. А может, я просто пыталась найти ему оправдание?

Что ж, видимо, я совсем его не знала.

Ночами лежала на спине и слушала стук собственного сердца. Он отказался от меня. Молча выбросил на помойку, как все. Осознать это было мучительно. А принять никак не выходило.

Хотелось выброситься в ночь босиком, найти его, вцепиться зубами, спросить за все и посмотреть в его лживые глаза последний раз…

На четвертый день я не выдержала.

Пошла в мастерскую.

Дверь скрипнула, выпуская спертый воздух металла и масла. Я знала, что найду его здесь: он один засиживался допоздна со своими шестеренками.

— Привет, — я остановилась, приметив знакомый затылок.

— Привет. — Он стоял у верстака, сутулясь. И даже не обернулся. — Что хотела?

Я почувствовала, как во мне закипает все. Кровь, слезы, ярость.

— Рома. Давай поговорим.

— Ну, говори.

Гнев шумел кровью в висках.

— Ты слился, в курсе?!

— Замотался я, — пробурчал невнятно.

Вранье. Какое тупое дешевое вранье.

Я пошла к нему.

— Вот как, — в голосе дрожала обида.

Он молчал.

— Я… я больше не нужна тебе? — с трудом выдавила из себя. — Давай, скажи, что Андрей был прав. Что я дрянь, подстилка, которой ты брезгуешь. Скажи, что пожалел о каждом дне со мной.

Он стиснул ключ в руке, металл звякнул об стол.

Я стояла за его спиной. Содрогаясь от боли. Сжав кулаки, чтобы не взвыть или не вмазать ему.

— Что ты городишь? — зарычал.

— Ты ведь так теперь думаешь, да? И что я жалкая врунья! Да, я такая! Постыдилась признаться! Хотела казаться лучше! Хотела… подходить тебе хоть немного, — я задыхалась.

— Варя, иди домой, — глухой голос.

Мое горло стягивало, как удавкой. Я едва дышала.

— Я ждала тебя. Каждый сраный день. Не смей никогда заставлять меня ждать тебя! — органы опалило будто.

— Хорош, — он медленно выпрямился. Мне казалось, я сейчас сгорю. Я хотела ударить. Хотела укусить. Вцепиться ногтями в плечи и разорвать его в клочья. Но я просто стояла. Вся как нерв.

— Ты отказался от меня.

Мой голос сломался.

— Заткнись! — он ударил ладонями по столу и выдохнул.

— Подлец ты, Рома, каких поискать.