Закрыл глаза. Считал. До десяти. До тридцати. До хрена.

Накинул плед. Укрыл. Отступил.

Сидел на кухне пару часов и читал все, что смог найти про аварию Ермолаева.

«Все случилось вечером, около девяти».

Руки затряслись.

«Он ехал по Садовому кольцу. Рулевое начало «вести» внезапно, прямо на мосту у Смоленской. Машину потянуло влево».

Я смотрел видео с регистраторов очевидцев. Снова и снова пересматривал.

Я будто нутром ощутил тот самый момент, как руль «провалился». И оборвалась связь между руками и колесами.

О, зуб даю, тебе было очень страшно.

Ты паниковал? Когда нажал на тормоз, а педаль ушла под ногу мягко, без усилия. Без сопротивления. Без эффекта.

«Он выехал на перекресток у Зубовской площади. Пытался повернуть. Не смог. Машина налетела на бордюр, подскочила на разделительном островке и, потеряв сцепление, на полном ходу врезалась в бетонный блок технического ограждения».

Гребаный болт, переднюю часть вмяло до кресла.

Последнее, что прочел: «Смерть наступила сразу».

Закрыл глаза и устало потер пальцами.

Вернулся в комнату. Сел рядом с ней. Потом лег. Смотрел. И все внутри рвалось в клочья. Тишина орала. Я от нее не спал.

Первый свет пробивался сквозь окно, упрямый, как она. Ложился ей на щеку. Я приподнялся и заслонил собой. Пусть поспит. Солнце исполосовало ее волосы.

Она дышала прямо в мою шею, прерывисто, тепло.

Я тогда проснулся от ее локтя в живот. И от того, как сердце пиналось, как бешеное.

Она спала, свернувшись в бублик, притянув мою руку к груди.

Худющая.

Я дышал в ее макушку. Считал веснушки на ключице.

И не верил, что она здесь. Со мной.

Черт, как я в нее влип.

Она хмыкнула, глаза открылись.

— Рома, какого черта? — она откинулась на спину и обвела глазами комнату. В голосе не было злости, на самом деле. Он был немного севшим от Земфиры и мороженного. Повернулась и зарылась обратно в меня.

— Здесь закончился твой запах, пришлось срочно пополнять.

— Дурак, — глухо бормотала в футболку. Теплое дыхание прожигало солнечное сплетение. Плечи затряслись: она рассмеялась.

Я прижал ее, как пес на морозе прижимается к теплой руке. Жадно.

Она отстранилась, снова повернулась на спину. Смотрела в потолок долго, не мигая.

— Он умер. Тот, кто напал на меня.

Я затаился. Не дергался. Просто слушал.

— Я хотела, чтобы он сдох. Просила бога заступиться за меня, — она вытерла мокрые глаза. — Просила его найти способ наказать эту тварь.

— И он нашел, — у меня во рту будто мазут разлился.

— Первый раз кто-то получил по заслугам за то, что сделал со мной, веришь? Бог постоял за меня в этот раз, — она повернула голову и посмотрела мне прямо в глаза. Глотка стиснулась. Я кивнул. — Я свободна, — она прошептала и снова посмотрела в потолок. А потом улыбнулась. По вискам покатились слезы. Я едва не задохнулся.

— Вернешься обратно?

У меня сердце пнулось.

— Больше не надо прятаться. Можно продолжать свою жизнь.

— Чего тогда ревешь?

— Это от радости, — вытерла лицо и села ко мне спиной.

— А я? — выплюнул поскорее, чтобы не подавиться.

Она встала и прошлась по комнате.

— А что ты? — обернулась. — У тебя своя жизнь. У меня своя.

— И ты просто выкинешь меня на помойку?

— Нет, буду ждать твоего штампа в паспорте, чтобы самой отправиться на помойку твоей жизни, — она зашипела.

— Охренеть как круто.

— Ой, Рома, вот не надо! Все это ни черта не стоит, ты тоже знаешь!

— Тебе было хорошо со мной, это я знаю.

— Да, — она остановилась и уперла руки в бока, — с тобой был лучший секс в моей жизни. Доволен? И целуешь ты так, что колени подгибаются.

— Я про вчера.

— Да, мне было очень хорошо. Я тебе больше скажу, я была почти счастлива! Вот только одно но… В чужом городе! В чужих шмотках! С чужим мужиком! Я была счастлива в чужой жизни! — она закричала.

— Я для тебя просто чужой мужик? — я встал и шагнул к ней. Меня размотало, кровь кипела.

— Разве не чужой? — ее глаза заблестели. Нет, не гневом, слезами. — Чужой. Чужой!

— Твой.

— Да пошел ты! — она рванулась в коридор. Я поймал. Притянул. Втянул в себя. Она привычно брыкалась. — Рома, не смей!

— А ты моя, — я пытался схватить ее лицо, чтобы заглянуть в эти шальные глаза.

— Все вранье! — шипела, как кошка, пока я притягивал ее лицо к своему. — Я не знаю тебя!

— Что ты хочешь знать? Спрашивай, давай! Будем знакомиться, блядь! — я дернул ее на себя. — Фамилия? Адрес прописки? Пароль на госуслугах? Что?!

— Убери руки! — отвернулась.

— Что тебе надо знать, чтобы любить меня? — я сжал пальцами ее щеки. — Что у меня трояк по физике был? Что есть разряд по айкидо и слесарный? Что играю на гитаре? Что умею громко свистеть? Да что тебе надо?! — придавил ее к шкафу, чтобы не вырывалась.

— А что надо тебе, Рома? — она замерла в моих глазах.

— Ты. Не поняла? Не знаю, как, — выдохнул. — Но… не могу потерять тебя и все тут… — сказал и уставился в стену, как дебил.

— А я не могу доверять тебе. Думаешь, швырнешь в меня свое «люблю» и все? Рома, мне не пятнадцать. Нельзя доверять тому, кто предает каждый день.

Бам. Грудак пробит. Без крови, но сдохнуть хочется. Вот как, значит, заговорила.

Я молчал. Сука, она ведь права.

— Что дальше? — я проглотил и снова смотрел на нее.

— Завтра тебе не надо будет никого предавать, Ромашка, — она улыбнулась горько. Как яд в сладкой конфете. И у меня кадык набух и перекрыл воздух. — Все снова станет просто и понятно.

Она прощалась со мной. Я покачал головой.

— Дай мне время, — я жалко хватался за нее руками. Пальцы перебирали ее ключицы, волосы, плечи.

— Зачем? Чтобы привыкла я или отвык ты?

Я только сильнее сжал ее руками и коснулся своим лицом. Сердце тарахтело, как мотор на пределе.

— Я не останусь.

Сглотнул. Зажмурился. Прижался к ее виску, как беспомощный щенок.

— Отпусти меня, Ром, — сиплый сдавленный голос. Щеки ее намокали от слез.

Я больше нахрен был ей не нужен. Все закончилось. У меня для нее ни черта не было. Зачем оставаться со мной? Она свалит и помнить забудет. Вот так.

И самое херовое, что без меня ей будет лучше.

И без меня она будет счастливая. Я для этого не нужен.

Гребаный опухший кадык ерзал под кожей. В глотке будто клубок колючей проволоки разматывался.

Я прижался покрепче к теплой щеке. Потом отнял лицо и руки.

Хорош. Все.

Солнце уже жарило комнату. Идеальная погодка, чтобы все послать к чертям собачьим.

Я отступил. Она стояла не шевелясь, все так же вжатая в шкаф. Коленки дрожали.

У меня, походу, тоже.

Еще шаг спиной вперед.

— Иди.

Вот и все.

Почему-то стояла и таращила на меня эти дикие глазищи.

Я отвернулся. Потому что тошно смотреть, как она уходит.

Снега навалило во дворе. Потный дворник гонял по тротуару широкий шуфель. Я пытался отвлечься, но чуял, что девчонка все еще стояла у шкафа. Лопатки от нее нагрелись.

— Проваливай уже, — я не обернулся. Скрипнул пол. И сердце тоже. Не хотел слушать ее удаляющиеся шаги по квартире. Выть хотел, да. И бежать за ней, как пес.

Пусть уходит. Пусть уходит. Пусть уходит.

Скажи это вслух, Рома. Скажи, мать твою, пусть валит.

Сунул руки в карманы треников и сжал в кулаки. Так сильно, что свело пальцы.

Пусть эта боль спалит меня к чертям.

Гребаный болт, пусть уходит уже…

Шагов не было.

Тишина звенела.

Сердце пиналось так, будто пыталось выбить ковер где-то у меня за грудиной. Я глотал воздух, как после нырка. Не смотрел. Не дышал почти. Просто… ждал.

Ни хлопка двери. Ни шагов. Ни даже вдоха.

Я повернул лицо к плечу.

Она все еще была здесь. Со мной.