Я вышла на балкон второго этажа, кутаясь в меховую накидку. Внизу, на утоптанной земле двора, уже собрались зрители. Солдаты, слуги, даже Герта выглянула с кухни. Виктор снял куртку, оставшись в простой льняной рубахе, закатанной до локтей. Яра скинула свой плащ. Под ним была кожаная безрукавка, открывающая жилистые, рельефные руки, покрытые шрамами и вязью татуировок.

Они встали друг напротив друга. Он — Скала. Мощный, тяжелый, несокрушимый. Она — Ртуть. Гибкая, быстрая, опасная.

— Начали! — гаркнул Маркус.

Они сошлись. Я ожидала грубой рубки. Но я увидела танец. Страшный, красивый, завораживающий танец двух хищников. Виктор атаковал. Его удары были мощными, рассекающими воздух со свистом. Обычного солдата такой удар вбил бы в землю по пояс. Яра не блокировала. Она текла. Она уходила из-под удара в последнюю долю секунды, изгибаясь под немыслимыми углами. Её клинки (два деревянных муляжа) жалили, как осы. Стук. Стук. Стук. Дерево билось о дерево.

Они двигались в унисон. Они дышали в одном ритме. Я видела лицо Виктора. Он не злился. Он... улыбался. Это была улыбка воина, встретившего достойного соперника. В его глазах горел азарт, которого я не видела, когда он смотрел на мои таблицы. Это был их мир. Мир пота, боли, реакции и адреналина. Мир, в который мне, с моей экономикой в голове и маникюром, вход был закрыт.

Яра провела подсечку, перекатилась через плечо и попыталась достать Виктора в прыжке. Он перехватил её руку в воздухе. Резко дернул на себя, сбивая инерцию. Они замерли.

Виктор держал её за запястье, прижимая спиной к своей груди, а его деревянный меч лежал у её горла. Они стояли в плотном клинче. Тяжело дышали. Их тела соприкасались. Пот смешивался с потом.

— Убита, — выдохнул Виктор ей в ухо (с балкона мне казалось, что это прозвучало слишком интимно).

Яра рассмеялась. Хрипло, гортанно.

— Ты бы умер через секунду, Лорд. Мой второй клинок у тебя в печени.

Она ткнула рукоятью левого меча ему в бок. Виктор отпустил её. Она развернулась к нему лицом. Они смотрели друг на друга секунду. Сияющие. Взбудораженные схваткой. Виктор хлопнул её по плечу. Тяжелой мужской рукой.

— Хороша, чертовка. Ты принята.

— Рада служить, — она оскалилась в улыбке.

Во дворе раздались аплодисменты гарнизона. А я стояла на балконе, вцепившись в перила так, что побелели костяшки.

Внутри меня поднялась холодная, ядовитая волна. Я знала, что Виктор любит меня. Но там, внизу, была Женщина-Воин. Понятная ему. Близкая по духу. Она пахла кожей и сталью, как и он. А я пахла лавандой и бумагой.

Я почувствовала себя... лишней. Чужой. Хрупкой вазой в оружейной комнате. Виктор поднял голову. Увидел меня. Помахал рукой, широко улыбаясь.

— Матильда! Ты видела? Она великолепна! Твоя спина в безопасности!

Я натянула на лицо улыбку. Кривую, пластиковую. — Видела. Впечатляет.

Я резко развернулась и ушла в комнату, громко хлопнув балконной дверью. Полчаса спустя Виктор вошел в комнату. Он только что ополоснулся после боя, волосы были мокрыми, от него пахло свежестью и азартом.

— Матильда? — он увидел, что я яростно утрамбовываю вещи в сундук (просто перекладывала, чтобы успокоиться). — Что случилось? Ты сама не своя.

— Все отлично, — буркнула я, не оборачиваясь. — Собираю тебе вещи в дорогу. Положила лишнюю пару носков. И бинты. Вдруг тебя кто-то... ранит в печень.

Виктор замер. Он был мужчиной прямым, но не глупым. Он подошел ко мне сзади. Обнял. Я попыталась дернуться, но он держал крепко.

— Ты ревнуешь? — в его голосе прозвучало искреннее удивление. — Я? Ревную? — я развернулась в его руках. — С чего бы? Просто наблюдала, как вы там обжимались на плацу. Это называется «спарринг», да? В моем мире это прелюдия.

Виктор моргнул. А потом начал улыбаться. — Матильда... Ты ревнуешь меня к Яре? К этому... мужику в юбке? — Она не мужик, Виктор! Она молодая, гибкая, сильная женщина! И у вас с ней... — я махнула рукой, — ...общий язык. Вы оба любите махать железками. А я умею только считать деньги и варить мыло.

Виктор перестал улыбаться. Он взял мое лицо в ладони, заставив смотреть ему в глаза.

— Слушай меня. И слушай внимательно. Его голос стал низким, вибрирующим. — Да, Яра — отличный боец. Она как хороший меч. Или как верный пес. Я уважаю её силу.

Он наклонился ближе. — Но мечи не греют постель, Матильда. И с псами не говорят о будущем.

Он провел большим пальцем по моей губе. — Ты думаешь, меня восхищает сила? Меня восхищает ум. Меня восхищает то, как ты строишь этот мир. Как ты подчиняешь людей не страхом, а словом.

Он прижался своим лбом к моему. — Яра — это война. Войны у меня было достаточно. — А я? — спросила я шепотом, чувствуя, как глупая обида тает. — А ты — мой Мир. Мой Дом. Моя Гроза. Он поцеловал меня. Жадно, властно, присваивающе. — И запомни: я люблю женщин в шелках. А не в потной коже.

Я обняла его за шею, зарываясь пальцами в мокрые волосы.

— Ладно. Убедил. Но если я увижу, что она строит тебе глазки... я отправлю её чистить конюшни.

— Договорились, — усмехнулся он. — А теперь... у меня есть еще время до отъезда. И я хочу потратить его с пользой. Выходи во двор.

Я вышла во двор через десять минут. На мне был теплый плащ с меховым воротником. Во дворе выстроился отряд.

Двадцать горцев (те, что уходили на Дорогу) и десять ветеранов. Лошади били копытами грязь. Обоз с инструментами и едой был готов. Виктор стоял в центре. Он не смотрел на солдат. Он смотрел на землю. Точнее, на серую, невзрачную плиту, которая лежала посреди двора. Пробный куб римского бетона, который залил Ян пару дней назад. Вокруг плиты собрались зрители.

— Ян! — позвал Виктор. Стеклодув выбежал из мастерской. — Да, милорд? — Леди Матильда утверждает, — громко произнес Виктор, так, чтобы слышали все, включая горцев, — что эта серая грязь крепче камня. И что из неё мы будем строить мосты, по которым пойдут мои солдаты. Он обвел взглядом строй. — Я не отправлю людей на мост, в котором не уверен. Виктор подошел к кузнецу Берту. — Дай молот.

Берт, крякнув, протянул ему огромный боевой молот, которым обычно забивали сваи или ломали ворота. ​Я подошла ближе. Сердце екнуло. Бетон был свежим. Он схватился, да. Но набрал ли он полную прочность? Если сейчас плита треснет, мой авторитет рассыплется вместе с ней. И вся стройка встанет. — Виктор, — сказала я холодно. — Это лабораторный образец. Он... — Если он не выдержит удара молота, он не выдержит удара судьбы, — перебил он меня.

Он снял плащ. Остался в кольчуге. Взвесил молот в руке. Поиграл мышцами. Горцы затаили дыхание. Им нравилось разрушение. Они ждали, что сейчас эта серая штука разлетится в пыль. Виктор поднял молот над головой. Яра рядом со мной напряглась.

— Он его разнесет, — шепнула она. — Камень колется от такого замаха.

— Смотри, — прошипела я.

ХЭК!

Виктор обрушил молот со всей своей чудовищной силой. С выдохом, вложив в удар вес тела. Удар был страшным. Земля под нашими ногами дрогнула. Раздался звон. Не глухой хруст камня. И не чавканье глины. Звонкий, высокий металлический лязг. Молот отскочил, едва не вывернув Виктору кисть. Он пошатнулся, восстанавливая равновесие. На серой плите осталась лишь белая царапина и крошечная вмятина. Ни одной трещины. Монолит даже не шелохнулся.

Тишина.

Виктор опустил молот. Посмотрел на свои дрожащие пальцы. Потом на плиту. Горцы начали перешептываться.

— Колдовство... — донеслось из строя. — Камень дьявола...

Виктор медленно поднял голову и нашел меня взглядом. Там было... потрясение. И гордость. Он подошел ко мне, волоча молот. Встал напротив. Яра сделала полшага вперед, закрывая меня плечом, но я положила руку ей на плечо, останавливая.

— Это бетон, Виктор, — сказала я громко. — Он не колется. Он становится крепче с каждым годом. Как и этот Замок. — Сталь гнется, — тихо сказал он, глядя мне в глаза. — Камень крошится. А это...