— Миледи... — начал было Маркус.

— Это приказ, капитан. У нас открывается стекольный цех.

Я помнила, как он плакал, когда ему дали первую миску рыбной похлебки. И помню, как через три дня он принес мне первую партию. Зеленые, синие, янтарные пузырьки. Этот кулон он сделал для меня тайком, из остатков хрусталя. «Для Хозяйки, которая увидела мастера в бродяге», — сказал он тогда. Я сжала кулон в кулаке, чувствуя его гладкую прохладу. Стекло. Казалось бы, мелочь. Но именно в таких мелочах и кроется цивилизация. Мы не просто выжили. Мы начали создавать красоту. А красота — это самый страшный враг войны. Тишину комнаты нарушил стук. Не тот требовательный грохот, с которым обычно врывался Виктор или вбегал запыхавшийся Маркус. Это был деликатный, едва слышный звук — ноготком по дереву. Три коротких царапающих удара. Условный сигнал.

Я бросила быстрый взгляд на кровать. Виктор даже не шелохнулся. Пуховое одеяло мерно вздымалось и опадало. Спит крепко, слава богу. Чай с мелиссой — великая вещь, надо выписать Доре премию.

Я бесшумно скользнула к двери. Мои шаги тонули в ворсе ковра. На ногах у меня были «Сторм-Комфорт» — мягкие замшевые тапочки на меху, которые Марта сшила по моему первому эскизу. Теперь в них ходила половина женского населения замка, но мои были особенными — вышитыми серебряной нитью. ​

Я приоткрыла тяжелую створку ровно настолько, чтобы проскользнуть в щель. В коридоре, прижимая к груди объемный сверток, стояла Марта. Глаза главной швеи горели заговорщицким огнем.

— Готово, миледи, — одними губами прошептала она.

— Только что закончили подкладку.

— Заходи. Только тихо. Лорд спит.

Мы на цыпочках прошли к столу, подальше от кровати. Марта с благоговением положила сверток на столешницу и развернула ткань. В свете алой орхидеи и тлеющих углей вещь выглядела не как обычная одежда, а как броня. Это был плащ. Не тот грубый кусок шерсти, в который Виктор кутался раньше. Это был шедевр инженерно-швейной мысли, который я проектировала три вечера подряд.

— Ткань? — спросила я, проводя рукой по внешней стороне.

— Двойная шерсть, миледи. Проварена в составе, что дала Дора — с воском и жиром. Воду держит как гусиное перо. Я проверяла — вылила ковш, всё скатилось.

— Отлично.

Я откинула полу. Внутри был мех. Стриженый волк — теплый, но не слишком объемный, чтобы не стеснять движений в бою. Но главной моей гордостью была не ткань. Главной гордостью был функционал.

— Карманы? — уточнила я.

— Как вы и рисовали, — Марта гордо ткнула пальцем во внутреннюю часть. — Вот здесь, слева — глубокий, под флягу или свиток. Справа — ряд узких, под метательные ножи или ваши... — она покосилась на склянки на моем столе, — ...боевые эликсиры. И все прошиты кожей, чтобы не порвались.

​Я проверила застежку. Вместо обычной фибулы, которая вечно расстегивалась или давила на горло, я заставила кузнеца сделать хитрую систему крючков.

— Сброс работает?

— Дерните за шнурок, миледи.

​Я потянула за незаметную петлю у воротника. Застежка мгновенно, без звука, разошлась.

— Идеально, — выдохнула я. — Если его схватят за плащ в бою, он не задушится, а просто скинет его за секунду.

Это был «Тактический Плащ Модель 1». Темно-серый, почти черный, с едва заметной темно-синей окантовкой — цветом моего Дома, который я теперь ненавязчиво вводила в геральдику Стормов.

— Вы волшебница, Марта.

— Ну что вы, миледи... — швея зарделась. — Это всё ваши чертежи. А как он на ощупь... Лорд будет доволен.

— Лорд будет ворчать, что это слишком роскошно, — усмехнулась я. — Но наденет. И не замерзнет. Спрячь его пока в сундук у входа. Подарю утром.

Марта ловко свернула плащ, убрала его в кованый ларь и, поклонившись, исчезла так же тихо, как появилась. ​Я осталась одна у зеркала. Посмотрела на свое отражение. Контраст с той женщиной, что очнулась здесь два месяца назад, был разительным. Тогда на мне были чужие обноски. Сейчас...

Сейчас на мне было домашнее платье глубокого, насыщенного цвета индиго (Ицхак привез отличные красители). Ткань — плотная, мягкая фланель, которая струилась по телу, скрывая возрастные недостатки и подчеркивая то, что удалось вернуть. Рукава широкие, отороченные тонкой полоской меха. Вырез каре, открывающий шею, на которой мерцала голубая капля — мой стеклянный аккумулятор. Волосы, вымытые лавандовым шампунем (еще один эксперимент Доры), были заплетены в свободную косу, перехваченную серебряной лентой.

Я подняла руку к лицу. Маникюр. Моя маленькая, тайная гордость. Ногти были аккуратно подпилены, кутикула убрана маслом. Ицхак не нашел лак, но Дора сделала полировочную пасту из воска и меловой крошки. После полировки ногти блестели так, словно были покрыты прозрачной эмалью. Ухоженные руки властной женщины. Руки, которые подписывают приказы и гладят мужчин, а не скребут котлы.

— Неплохо, Елена Викторовна, — шепнула я своему отражению. — Для Средневековья — очень даже неплохо. Ты становишься иконой стиля в этой глуши. Мои мысли переключились на Марту. Мы нашли её в обозе с переселенцами. Сухопарая, строгая женщина с поджатыми губами и цепким взглядом. Никаких слез, никаких жалоб на судьбу. Когда я спросила, что она умеет, Марта молча достала из-за пазухи ножницы — стальные, остро заточенные, единственное, что она спасла из своего сгоревшего ателье на Юге.

— Я умею делать так, чтобы недостатки исчезали, а достоинства становились очевидными, — сказала она тогда.

И я поняла: мы сработаемся. Это был подход профессионала, а не швеи-белошвейки. Сейчас в мастерской, на деревянном манекене, уже обретала форму моя шуба. Волчий мех. Тяжелый, серебристо-серый. Марта кроила его хитро — не просто мешком, а клиньями, чтобы мех лежал по фигуре, создавая силуэт, а не превращая меня в мохнатый шар. А рядом, на столе, лежала раскроенная шерсть цвета индиго. Мое будущее платье. Марта обещала закончить его через пару дней. Строгий ворот-стойка, узкие рукава, юбка, в которой можно и на трон сесть, и на стену подняться. Никаких рюшей. Только дорогая ткань и идеальная посадка. Это будет заявление. «Стормы богаты. Стормы вернулись».

Я провела рукой по волосам, расплетая косу. Хватит думать о работе. Платье никуда не денется, Марта знает свое дело.

Я скинула фланелевое платье, оставшись в тонкой сорочке. Зябко поежилась — тепло от камина не доходило до дальнего угла. Быстро, стараясь не шуметь, я скользнула под пуховое одеяло, туда, где было тепло. Виктор не проснулся. Он даже не изменил ритм дыхания, но его тело среагировало на инстинктах, быстрее, чем разум.

Тяжелая, горячая рука, лежавшая поверх одеяла, сдвинулась. Он глухо заворчал во сне, нащупал меня и рывком, одним мощным движением, сгреб в охапку. Притянул к себе, вжимая спиной в свою широкую грудь. Нога по-хозяйски легла поверх моих ног, сплетая нас в единый узел. Я замерла, чувствуя, как его подбородок уткнулся мне в макушку.

Он держал меня так, словно я была единственным, что удерживало его в этом мире. Или единственным, что он боялся потерять.

Мне стало тепло. И очень спокойно. Никаких стратегий. Никаких планов. Только запах лаванды от подушки и мерное биение его сердца у меня за спиной. ​

***

В комнате стоял серый, промозглый рассвет. Оконное стекло затянуло морозным папоротником — густым, непрозрачным, словно мир снаружи перестал существовать, замурованный во льду. В камине остыла зола, и воздух в спальне успел стать прохладным. Мой нос замерз. Но только нос. Все остальное тело находилось в температурном режиме «тропики».

Виктор не отодвинулся за ночь. Наоборот. Он оккупировал пространство с грацией медведя, решившего, что я — его личный запас меда на зиму. Его рука, тяжелая, как могильная плита, лежала у меня на талии. Голова покоилась на моем плече, и его дыхание — размеренное, горячее — щекотало мне шею, пробираясь под ворот сорочки. Щетина на его подбородке кололась, царапая мою ключицу через тонкий лен. Ощущение было... шершавым. Реальным. ​Я замерла, проводя быстрый внутренний аудит ситуации.