Тишина в моей башне была плотной, как взбитые сливки. За окном бесновалась вьюга, швыряя в стекло горсти ледяной крупы, но этот звук лишь подчеркивал то, что происходило внутри. Здесь, в круге света от камина, пахло не сырым камнем и плесенью, а моим прошлым. Пахло детством. ​Я сидела за столом, гипнотизируя пламя свечи. Это был мой эксперимент под номером семь. «Зимний вечер».

Я смешала сосновую смолу, которую Дора наскребла в лесу, с сушеной цедрой тех горьких цитрусов из подземелья и добавила каплю гвоздичного масла. Запах получился... ошеломляющим. Он бил в нос, проникал в легкие и мгновенно расслаблял узел, который, казалось, навечно завязался у меня в солнечном сплетении.

— Новый год, — прошептала я, проводя пальцем по теплому краю подсвечника. — Мандарины и ёлка. Господи, как же я скучала.

Я закрыла глаза, позволяя себе на секунду выпасть из реальности, где мне нужно кормить гарнизон топинамбуром и бояться алхимиков. Я просто дышала.

БАМ!

Дверь не просто открылась. Она влетела внутрь, ударившись о стену с таким грохотом, что пламя свечи испуганно прижалось к фитилю, едва не погаснув. Вместе с дверью в комнату ворвался холод. Ледяной, колючий сквозняк, который мгновенно лизнул мои лодыжки под подолом платья.

Я открыла глаза. На пороге стоял Виктор. Он заполнял собой весь проем. Огромный, темный, страшный. На плечах его плаща не таял снег. От кольчуги веяло морозом и железом. Его грудь тяжело вздымалась, словно он бежал сюда от самых ворот. Но страшнее всего было его лицо. Обычно сдержанный, сейчас он выглядел как человек, который увидел врага в собственном доме. Его ноздри раздувались, втягивая воздух. Мой уютный, теплый, пахнущий хвоей воздух.

— Что. Это. Такое? — его голос был тихим, вибрирующим от сдерживаемой ярости. Это было страшнее крика.

Я медленно встала, стараясь не делать резких движений. Инстинкты вопили: «Беги!», но разум кризис-менеджера включил холодный расчет.

— Добрый вечер, Виктор. Закройте, пожалуйста, дверь. Вы выстудите комнату.

Он сделал шаг вперед, переступая порог. Его сапоги глухо стукнули по полу, оставляя грязные, мокрые следы на моей белоснежной шкуре. Я поморщилась.

— Я спросил, чем здесь воняет? — он подошел к столу. Теперь он нависал надо мной, и я чувствовала запах, исходящий от него самого: запах мокрой шерсти, конского пота, оружейного масла и застарелого мужского страха. — Что это за дурман, Матильда? Вы варите зелья, чтобы одурманить меня?

— Это ароматерапия, Виктор, — я говорила ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Хвоя и цитрус. Снимает стресс. Успокаивает нервы. Судя по вашему виду, вам бы не помешало посидеть здесь минут пять.

Его глаза сузились.

— Успокаивает? — прорычал он. — Я шел по коридору. Я зашел в караульную. Знаете, чем там пахнет?

Он наклонился ко мне так близко, что я увидела красные прожилки в его глазах. Он не спал двое суток.

— Там пахнет не казармой! Там пахнет... лавандой! Мои солдаты, убийцы, которые должны грызть глотки зубами, сидят и натирают сапоги вашей проклятой мазью, чтобы кожа блестела! Часовой на стене не смотрит в темноту, он нюхает свой рукав, потому что вы постирали его тунику с мятой! ​Он ударил кулаком по столу. Свеча подпрыгнула.

— Вы превращаете мою крепость в бордель! В будуар для неженок! Вы убиваете в них зверей, Матильда! А когда придут Алхимики, кто будет драться? Напомаженные куклы?!

Он схватил мою свечу. Мой "Зимний вечер". Сжал её в кулаке. Воск был теплым, податливым. Я видела, как побелели костяшки его пальцев. Он смял её, уничтожая мой маленький кусочек праздника, превращая его в бесформенный ком.

— Я запрещаю, — выдохнул он мне в лицо. — Завтра же вы выкинете всю эту дрянь. Никаких благовоний. Никаких кружев. Никакого уюта. Грозовой Створ — это место для войны. Не для жизни.

Он разжал руку. Изуродованная свеча упала на стол. Он стоял и смотрел на меня, ожидая... чего? Слез? Истерики? Покорности? Он дрожал. Мелкой, противной дрожью перенапряжения.Я смотрела на него. И вдруг мой страх исчез. Вместо него пришла острая, пронзительная жалость. И понимание.

Он воевал всю жизнь. Он привык жить в холоде и грязи, потому что так проще умирать. Комфорт для него был синонимом слабости. Он боялся, что если ему станет тепло, он не захочет выходить на мороз. ​Я обошла стол. Медленно. Шурша юбкой по шкурам. Подошла к нему вплотную. Я чувствовала жар, исходящий от его тела, смешанный с холодом брони.

— Виктор, — позвала я.

Он дернулся, словно хотел отшатнуться, но остался на месте. Смотрел на меня как загнанный волк.

— Дай мне руку.

— Зачем?

— Дай.

Я взяла его правую руку. Ту, которой он только что раздавил свечу. Ладонь была огромной, жесткой, в мозолях и старых шрамах. На ней остались крошки воска. Я накрыла её своими ладонями. Мои пальцы были теплыми, пахнущими кремом. Его — ледяными.

— Ты думаешь, что воин должен быть голодным, злым и грязным, чтобы побеждать? — тихо спросила я, глядя ему в глаза.

— Так устроен мир, — хрипло ответил он. — Сытый волк не охотится.

— Это ложь, Виктор. Это ложь, которую придумали генералы, чтобы не тратить деньги на солдат.

Я начала медленно, с нажимом, счищать воск с его ладони. Касаясь кожи подушечками пальцев. Это было почти интимно.

— Солдат, который спал на чистой простыне, реагирует на угрозу быстрее. Его мышцы отдохнули. Солдат, который поел горячего, сильнее того, кто грыз мерзлый сухарь. А тот, от кого пахнет мылом... Я подняла глаза. — ...Он чувствует себя Человеком. А не скотом, которого гонят на убой. Человек дерется яростнее, Виктор. Потому что ему есть, что терять. Он дерется за этот запах хвои. За тепло. За Дом. А зверь? Зверь просто хочет сдохнуть, чтобы закончились мучения.

Виктор молчал. Он перестал дышать. Он смотрел на мои руки, которые гладили его ладонь. Вся его ярость уходила, вытекая из него, как вода из разбитого кувшина. Оставляя пугающую пустоту.

— Ты боишься, — сказала я утвердительно. — Ты боишься, что если тебе станет хорошо... ты сломаешься.

— Я не умею жить в тепле, Матильда, — признался он шепотом. — Я не знаю, как это.

Я подняла его руку и прижалась щекой к его шершавой ладони.

— Я научу тебя.

Его пальцы дрогнули. Он судорожно вздохнул.

— Война заканчивается у порога этой комнаты, Виктор. Здесь — тыл. И здесь будет пахнуть так, как я решу.

Я отпустила его руку. Взяла со стола смятый комок воска. Начала разминать его в пальцах, возвращая форму. Медленно. Уверенно.

— Садись в кресло. Я налью тебе чаю. С мелиссой.

— Я не пью траву, — буркнул он, но в голосе уже не было стали. Была только усталость.

— Выпьешь. И заснешь. Потому что если ты упадешь от истощения на стене, твои "злые волки" останутся без вожака.

Он постоял еще секунду, глядя на меня. В его взгляде боролись желание сбежать обратно в холод и невыносимая тяга к теплу. Тепло победило.

Он с лязгом отстегнул перевязь с мечом. Бросил её на пол (слава богу, на шкуру). И рухнул в кресло, вытянув ноги в грязных сапогах.

— Чай, — сказал он, закрывая глаза. — Но если завтра часовые проспят атаку... я лично сожгу твои веники.

— Договорились, — я едва заметно улыбнулась, поворачиваясь к очагу.

Чайник на углях тихо заворчал, выпуская струйку пара. Я сняла его с огня, стараясь не звенеть, и залила пучок сушеной мелиссы в заварочном чайнике. По комнате поплыл запах лимона и лета. Мягкий, сонный запах.

Виктор в кресле не шевелился. Он сидел, вытянув ноги, уронив голову на грудь. Глаза были закрыты, но я видела, как подрагивают его ресницы. Он не спал — он был в том пограничном состоянии, когда тело уже отключилось, а мозг, привыкший сканировать опасность, все еще пытается держать оборону.