— Откуда информация?

— Мои люди в центральном аппарате НКВД, товарищ Сталин. Преданные товарищи, которые видят, что происходит, и… обеспокоены.

— Обеспокоены чем?

— Тем, что Ежов зарвался. Что он уже не контролирует себя. Что его методы… — Берия подбирал слова. — Его методы вредят партии и государству.

Берия играл свою игру, это было очевидно. Он хотел место Ежова — и использовал любую возможность, чтобы подставить конкурента.

Но это не значило, что он врал. Информация могла быть правдой — даже если мотивы были корыстными.

— Что ты предлагаешь? — спросил Сергей.

— Проверку, товарищ Сталин. Независимую проверку деятельности НКВД. Я мог бы… помочь.

— Помочь — как?

— Провести аудит. Изучить дела, методы, результаты. Выявить перегибы и… ответственных за них.

Ловушка? Или — возможность?

Сергей думал быстро. Берия — опасен. Не менее опасен, чем Ежов. Может быть — более. Он умнее, хитрее, терпеливее.

Но сейчас — он нужен. Как противовес Ежову. Как инструмент контроля.

— Хорошо, — сказал Сергей. — Проведи проверку. Неофициально, без огласки. Доложишь лично мне.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

— И, Лаврентий Павлович…

— Да?

— Это — не карт-бланш. Ты проверяешь Ежова — но я проверяю тебя. Помни это.

Берия чуть улыбнулся:

— Понимаю, товарищ Сталин. Полностью понимаю.

Он ушёл.

Игра становилась сложнее. Теперь у него было два пса — и оба рвались с поводка. Нужно было держать обоих, не давая ни одному стать слишком сильным.

Трудно. Но возможно.

Двадцатого марта — первый отчёт Берии.

Папка лежала на столе — толстая, с грифом «Совершенно секретно».

Сергей читал до глубокой ночи. Факты, цифры, примеры. Берия работал быстро и тщательно.

'По данным проверки, за период с сентября 1936 по март 1937 года органами НКВД арестовано более 150 000 человек. Из них: — Осуждено к расстрелу — около 18 000 — Осуждено к заключению — около 80 000 — Дела прекращены — около 12 000 — Находятся под следствием — около 40 000

Анализ выборки дел (500 случайных) показывает: — Дела с реальными доказательствами вины — около 15% — Дела, основанные преимущественно на признаниях — около 60% — Дела, основанные на доносах без проверки — около 25%

Методы следствия: — Физическое воздействие применялось в 70–80% случаев — Угрозы семье — в 40–50% случаев — Фальсификация документов — выявлена в 10–15% изученных дел'

Сергей откинулся в кресле, потёр глаза.

Сто пятьдесят тысяч. За полгода. И это — только то, что попало в статистику.

Восемьдесят процентов — выбитые признания. Шестьдесят процентов — без реальных доказательств.

Он знал, что система жестока. Но увидеть цифры — другое. Цифры были беспощадны.

Дальше — конкретные примеры. Дела, которые Берия изучил подробно.

'Дело № 4728. Иванов А. С., инженер Челябинского тракторного завода. Обвинение — вредительство. Доказательства — показания трёх арестованных (двое впоследствии отказались от показаний). Признание получено после 72 часов допроса без сна. Расстрелян 15 февраля 1937 года.

Проверка: авария, вменённая Иванову как «диверсия», произошла из-за заводского брака в подшипниках. Заключение технической экспертизы (проведённой после расстрела) — человеческий фактор исключён'.

Невиновен. Расстрелян. Посмертная экспертиза — но кому она нужна?

Сергей листал дальше. Дело за делом — та же картина. Люди, схваченные по доносам, сломленные на допросах, расстрелянные или сгинувшие в лагерях. Виновные в том, что оказались не в том месте, знали не тех людей, сказали не те слова.

К утру он дочитал. Отложил папку, встал, подошёл к окну.

За стеклом — рассвет. Москва просыпалась. Обычное утро, обычный день.

А он только что прочитал приговор системе. Своей системе — системе, частью которой он стал.

Что делать с этим знанием?

Остановить машину? Невозможно. Слишком много людей завязано, слишком много интересов.

Замедлить? Уже делает. Каждый день — отклоняет списки, требует доказательств.

Но этого мало. Слишком мало.

Нужно что-то большее. Что-то радикальное.

Двадцать пятого марта Сергей вызвал Молотова.

Они сидели в кабинете, дверь заперта, охрана — за порогом. Разговор — только для двоих.

— Вячеслав, у меня вопрос. Гипотетический.

— Слушаю.

— Если бы я захотел… ограничить НКВД. Серьёзно ограничить. Что бы ты сказал?

Молотов помолчал, обдумывая.

— Зависит от того, как ограничить.

— Допустим — разделить. Выделить разведку в отдельную структуру. Отдать часть функций другим наркоматам. Ввести прокурорский надзор над следствием.

— Это… — Молотов покачал головой. — Это серьёзные перемены, Коба. Ежов не согласится.

— Ежов сделает то, что ему скажут.

— Ты уверен?

— Пока — да.

Молотов думал долго. Потом сказал осторожно:

— Если ты спрашиваешь моё мнение… Я бы поддержал. НКВД стал слишком могущественным. Это опасно — для всех.

— Для всех — включая нас?

— Особенно для нас.

Сергей кивнул. Это он и хотел услышать.

— Хорошо. Пока — молчи. Ни слова никому. Я думаю.

— Хорошо, Коба.

Молотов вышел. Сергей развернул карту на столе — промышленные объекты, красные кружки на местах арестованных директоров. Слишком много кружков.

Реформа НКВД. Разделение, контроль, надзор. Это было бы правильно — но рискованно. Ежов будет сопротивляться. Его люди — тоже.

А если не Ежов? Если — Берия?

Берия умнее. Берия понимает правила игры. С ним можно договориться.

Но Берия — не менее опасен. Просто по-другому.

Сергей думал до вечера. Взвешивал, просчитывал, искал варианты.

К ночи — принял решение. Пока — не трогать. Накапливать силы, собирать союзников. А когда придёт время — действовать быстро и решительно.

Время ещё не пришло. Но приближалось.

Тридцать первого марта — итоговое совещание по первому кварталу.

Наркомы докладывали о результатах. Промышленность — рост, но меньше плана. Сельское хозяйство — проблемы с посевной. Транспорт — сбои на железных дорогах.

Сергей слушал и видел: везде одно и то же. Кадров не хватает. Специалистов арестовали, новых не подготовили. Планы срываются, производство падает.

Серго докладывал последним. Голос — хриплый, но твёрдый.

— Товарищи, тяжёлая промышленность работает на пределе. За квартал мы потеряли более двухсот руководителей — арестованы, уволены, переведены. Замену найти сложно — люди боятся. Боятся брать ответственность, боятся принимать решения. Потому что любое решение может стать основанием для обвинения.

Он посмотрел на Сергея:

— Товарищ Сталин на февральском Пленуме говорил: нельзя терять кадры. Я поддерживаю. Но слова — одно, практика — другое. Аресты продолжаются. Может, меньше, чем раньше — но продолжаются.

Сергей кивнул:

— Товарищ Орджоникидзе прав. Мы говорим одно — делаем другое. Это нужно менять.

Он обвёл зал взглядом:

— С сегодняшнего дня — новый порядок. Аресты руководителей наркоматов, директоров заводов, главных инженеров — только после моей личной санкции. Не ЦК в целом — моей лично. Это понятно?

— Понятно, товарищ Сталин, — откликнулся зал.

— Товарищ Ежов, ты слышал?

Ежов в углу — бледный, напряжённый:

— Слышал, товарищ Сталин.

— Хорошо. Исполняй.

Совещание закончилось. Люди расходились — тихо, переглядываясь.

Что-то менялось. Все это чувствовали. Но не все понимали — что.

Вечером первого апреля — разговор со Светланой.

Она прибежала на дачу после школы — весёлая, раскрасневшаяся.

— Папа! Папа, смотри что у меня!

Она показала тетрадь — отличные оценки, похвала учителя.

— Молодец, — Сергей улыбнулся. — Умница.

— А ты? Как у тебя дела?

— Работаю.

— Ты всегда работаешь, — Светлана надулась. — А со мной гулять — никогда.

— Завтра пойдём, — пообещал он. — В парк. Хочешь?