— Слушаюсь, товарищ Сталин.

— И ещё. До моего решения — никаких новых арестов по наркомату Орджоникидзе. Ни одного. Это понятно?

— Понятно, товарищ Сталин.

— Свободен.

Ежов вышел — быстро, не оглядываясь. Сергей смотрел ему вслед.

Он только что бросил вызов. Открыто, прямо. Ежов понял — и не забудет.

Опасно? Да. Но отступать было нельзя. Если сейчас дать слабину — Ежов сожрёт Серго. А потом — доберётся до других.

Нужно было держать линию.

Материалы принесли к вечеру — одиннадцать папок, одиннадцать судеб.

Сергей читал до глубокой ночи. Протоколы допросов, показания, рапорты. Знакомая картина: признания под давлением, оговоры, домыслы.

Павлуновский Иван Петрович, заместитель наркома. Обвинение: участие в «антисоветской вредительской организации». Доказательства: показания трёх арестованных, которые якобы видели его на «конспиративных встречах». Сами «свидетели» — люди, арестованные по другим делам, готовые подтвердить что угодно, лишь бы прекратить пытки.

Гуревич Семён Яковлевич, начальник главка. Обвинение: шпионаж в пользу Германии. Доказательства: служебная переписка с немецкими инженерами по техническим вопросам — в рамках контрактов на поставку оборудования. Обычная рабочая переписка, превращённая в «шпионские контакты».

И так — по каждому. Натяжки, домыслы, фальсификации.

Сергей откладывал папки одну за другой, делая пометки. К утру картина сложилась.

Из одиннадцати арестованных — ни один не имел реальных доказательств вины. Всё — сфабриковано. Всё — построено на выбитых показаниях.

Вопрос: что делать?

Освободить всех — риск. Ежов взбесится, побежит жаловаться в Политбюро. Начнутся вопросы, подозрения. «Почему Сталин защищает вредителей?»

Оставить в тюрьме — подлость. Эти люди невиновны. По крайней мере — в том, в чём их обвиняют.

Компромисс?

Сергей думал до рассвета. Потом — принял решение.

Девятого февраля он снова вызвал Ежова.

— По твоим материалам, Николай Иванович. Я изучил.

Ежов напрягся.

— Слушаю, товарищ Сталин.

— Четверых — освободить. Павлуновский, Гуревич, ещё двое — вот список. Дела прекратить за недоказанностью.

Ежов взял список. Руки чуть дрожали.

— Товарищ Сталин, это… это ключевые фигуры заговора…

— Это ключевые специалисты, которые нужны стране. Доказательств их вины — нет. Показания арестованных — не доказательство.

— Но они сами признались…

— Под давлением. Ты же знаешь, как это работает, Николай Иванович. Не делай вид, что не знаешь.

Ежов молчал.

— Четверых — освободить, — повторил Сергей. — Остальных — продолжать следствие. Но без физического воздействия. Я хочу понять, есть ли там что-то реальное.

— А если нет?

— Если нет — тоже освободить.

Ежов смотрел на него — не моргая, не отводя глаз. Челюсть стиснута, желваки ходят. Не страх, не покорность. Что-то похожее на ненависть.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

— И ещё. Я хочу видеть еженедельные отчёты по всем арестам. Кто, за что, какие доказательства. Лично мне, каждый понедельник.

— Это… это большой объём работы, товарищ Сталин.

— Справишься. Или найду кого-то, кто справится.

Ежов вздрогнул. Угроза была понятна.

— Справлюсь, товарищ Сталин.

— Хорошо. Свободен.

Вечером девятого февраля — звонок от Серго.

— Коба, Павлуновского отпустили! И Гуревича! Что происходит?

— Я разобрался с их делами. Обвинения не подтвердились.

Пауза.

— Ты… ты это сделал?

— Да.

— Коба… — голос Серго дрогнул. — Спасибо. Я не знаю, как…

— Не благодари. Это моя работа — следить, чтобы невиновных не сажали.

— Но Ежов…

— Ежов делает, что ему говорят. Пока.

— Пока?

Сергей помолчал.

— Серго, послушай меня внимательно. Ежов не успокоится. Он отступил — но не сдался. Будет искать другой подход, другие рычаги. Тебе нужно быть осторожным.

— В каком смысле?

— Во всех. Следи за окружением. Не давай поводов. И если что-то заметишь — звони мне. Сразу.

— Ты думаешь, он полезет напрямую?

— Не знаю. Но исключать не могу.

Серго молчал. Сергей слышал его дыхание — тяжёлое, неровное.

— Коба, я устал. Устал бояться. Каждый день — кого ещё арестуют? Каждую ночь — не придут ли за мной?

— Знаю.

— Как ты это выдерживаешь?

Сергей усмехнулся горько.

— А у меня есть выбор?

— У всех есть выбор, Коба. Всегда есть.

Сергей промолчал. Он понял, о чём говорит Серго. О том выборе, который сделала Надежда Аллилуева в тридцать втором. О пуле, которая решает всё.

— Серго, послушай меня. Ты мне нужен. Живой. Работающий. Страна не справится без твоих заводов. Армия не получит танков и самолётов. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Тогда держись. Ради страны. Ради себя. Ради меня.

Пауза.

— Хорошо, Коба. Буду держаться.

— Вот и правильно. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Щелчок в трубке. Тишина. Сергей слушал гудки, пока линия не оборвалась.

Серго на грани. Это было очевидно. Ещё немного давления — и он сломается. Как Надежда. Как многие другие.

Нельзя допустить.

Следующие дни Сергей провёл в постоянном напряжении.

Он следил за Серго — через Поскрёбышева, через охрану, через общих знакомых. Узнавал, как тот себя чувствует, с кем встречается, о чём говорит.

Серго работал — много, лихорадочно. Ездил по заводам, проводил совещания, требовал, кричал, добивался. Как будто пытался заглушить страх работой.

Но страх никуда не уходил. Сергей видел это в отчётах: Серго плохо спал, почти не ел, срывался на подчинённых. Нервы были на пределе.

Десятого февраля арестовали ещё одного человека из его окружения — начальника секретариата. Несмотря на приказ Сергея.

Он вызвал Ежова немедленно.

— Я же сказал: никаких арестов по наркомату Орджоникидзе без моей санкции.

Ежов стоял навытяжку, бледный.

— Товарищ Сталин, это не мой приказ. Арест санкционировал товарищ Фриновский, по линии контрразведки.

— Фриновский тебе подчиняется.

— Да, но… товарищ Сталин, были срочные оперативные данные. Агент сообщил о готовящейся диверсии…

— Какой агент? Какая диверсия?

Ежов замялся.

— Я… уточню, товарищ Сталин.

— Уточни. И верни человека. Сегодня.

Ежов кивнул — коротко, зло.

Он вернул. К вечеру начальник секретариата был дома — помятый, испуганный, но живой.

Сергей понимал: это не победа. Это — отсрочка. Ежов отступал, но не сдавался. Искал лазейки, использовал подчинённых. Играл в кошки-мышки.

Долго это продолжаться не могло. Что-то должно было случиться.

Двенадцатого февраля Серго пришёл на дачу.

Без звонка, без предупреждения — просто появился вечером. Охрана пропустила — знала, что Орджоникидзе в списке «всегда допускать».

Сергей встретил его в кабинете. Серго выглядел ужасно — серое лицо, мешки под глазами, трясущиеся руки.

— Что случилось?

— Коба… — Серго сел в кресло, тяжело. — Я больше не могу.

— Чего не можешь?

— Всего этого. Арестов, допросов, страха. Каждый день — новое имя. Каждую ночь — жду, когда придут.

— К тебе не придут. Я не позволю.

— Ты не всесилен, Коба. Даже ты.

Сергей молчал. Это было правдой.

— Сегодня арестовали Логинова, — продолжал Серго. — Моего личного секретаря. Человека, который работал со мной десять лет. Знал всё — каждый документ, каждый разговор.

— Я не санкционировал…

— Я знаю. Ежов сделал это сам. Или Фриновский, или кто-то ещё — какая разница? Система работает. Она сильнее тебя, сильнее меня, сильнее всех.

— Серго…

— Подожди. Дай договорить.

Серго встал, прошёлся по комнате. Движения — резкие, нервные.

— Я всю жизнь верил в партию. В революцию. В то, что мы строим новый мир. Справедливый, честный. А что получилось? Страх. Доносы. Люди исчезают по ночам.

Он остановился, посмотрел на Сергея.