Она подняла голову. Мою грудь сжало от того, что я увидел в ее карих глазах, вихрь эмоций.

— Лэй… ты готов сразиться со своим отцом?

— Готов. — Ответ сорвался без колебаний, хотя тяжесть его легла камнем в мой желудок.

— Однако… — горло перехватило. — Ты знаешь, почему я подарил тебе это кольцо сегодня ночью?

Ее глаза расширились.

— Почему?

Я провел большим пальцем по ее щеке, ощущая тепло ее кожи под своим прикосновением.

— Потому что если я умру этой ночью…

— Не смей. — В ее глазах блеснули слезы, словно две крошечные сияющие жемчужины. — Не смей так говорить. Даже, блять, не произноси этого.

— Я должен, — мой палец скользнул к ее нижней губе, очерчивая ее контур. — Если бы я умер этой ночью, мне было важно, чтобы ты знала, без единого сомнения, что у тебя мое сердце. Я просто… хотел, чтобы ты знала, что я хочу, чтобы ты была моей женой и… матерью моих детей…

Одна-единственная слеза скатилась по ее щеке, и я поймал ее большим пальцем.

— Прежде чем я покинул Дворец, я переписал все наследие на тебя. Даже если мой отец победит, трон будет принадлежать тебе, и ты разделишь его с сестрами…

— Мои сестры?

— Их имена внесены туда, прямо в мое завещание. Мои тети, Чен, Дак, Дима, Бэнкс и даже Марсело выступили официальными свидетелями. Мы сделали это по тому самому закону, который написал мой отец. Он будет вынужден признать это…

— Т-ты не умрешь…

— Все равно было бы безответственно не позаботиться о том, чтобы ты и твои сестры были защищены, если вдруг я…

— Лэй. — В ее голосе зазвучало отчаяние. — Давай убежим. Прямо сейчас. Пожалуйста, я умоляю тебя. Я…

— Это не я, Мони. Меня не учили убегать. Меня всегда учили нестись навстречу опасности и смотреть смерти в глаза, как бы сильно она меня ни пугала.

— Но…

— Когда начнется бой…

— Лэй, тебе не нужно…

— Послушай меня.

Она сжала губы.

— Когда начнется бой, держись рядом с Ченом и Ху, а также со своими фрейлинами. Они уже знают, что должны обеспечить тебе возможность видеть битву, но при этом никогда не подпускать тебя слишком близко…

— Какого хуя это значит?

— Это значит, что я достаточно хорошо знаю свою будущую жену…

— Если он будет близок к тому, чтобы убить тебя, я выйду туда…

— Ты не покинешь трибуну. — Я нахмурился. — Ты понимаешь?

— Я не смогу сидеть и смотреть, как ты умираешь.

— Сиди на трибуне. Возможно, в тот момент я вовсе не умираю. Может быть, я даю ему поверить в это, а потом переворачиваю его или что-то в этом роде.

— Или что-то в этом роде?

— Сиди на трибуне. Если ты выйдешь на поле боя, я отвлекусь. Все мое внимание будет на тебе, и тогда он убьет меня без колебаний. Ты понимаешь?

Ее нижняя губа задрожала.

— Мони?

— Д-да.

— Останься на своем месте. Не пытайся помочь.

Из ее глаз хлынули новые слезы, и она снова уткнулась головой в мою грудь.

— Хорошо.

— Я люблю тебя. — Я прижал ее к себе в объятиях.

И вот она задрожала, рыдая у меня на груди так сильно, что ее слезы начали пропитывать мою кожу.

Господи, если я умру, защити ее.

Я прижал ее крепче. Горло горело от сдержанных эмоций. Я не позволю себе пролить слезу и больше не дам себе права на грусть.

Я сделал все, что было нужно. Я сказал ей все, что лежало у меня на сердце.

Теперь настало время закалить себя перед грядущей битвой. Мой разум больше не мог думать о любви, браке или будущем.

Все, о чем я мог размышлять, — это смерть и кровь, пока я поднимал голову и смотрел в звездное небо.

Неужели я наконец убью его?

Пир из крови и плоти

Лео

Оркестр играл до жути красивую мелодию, которая взлетала и падала, словно горы, окружавшие нас. Хрустальные бокалы звенели тихо, перекрываясь с приглушенным гулом голосов. Гости были облачены в свои лучшие наряды в оттенках синего — от костюмов цвета полуночного неба до платьев в бледно-лавандовом, васильковом и насыщенно-кобальтовом тонах. И все же, несмотря на внешнее великолепие, воздух дрожал от тревожного ожидания, словно сам «Сапфировый Санктум» чувствовал неизбежность грядущей крови.

Он, блять, испортил наш выход.

Жареная утка в тонком тесте лежала у меня на языке, ее золотистая корочка блестела от душистого масла, но никакого вкуса я не ощущал. Хоть пепел, мне было плевать. Вокруг меня пир шел по плану, тщательно продуманному мной. Тарелки с глазурованной рыбой сверкали, словно драгоценности под индиговыми люстрами павильона.

Башни сладких булочек переливались, словно засахаренные сокровища. И все это теперь казалось насмешкой.

Он все испортил.

Я окинул взглядом стол.

Я покажу ему. Я, блять, убью кого-то, кто ему дорог.

Чен уже пересадил Джо, сестру Моник, за стол банды Роу-стрит, и сначала это решение вывело меня из себя. Я был готов преподать урок именно на Джо, как только Лэй и Моник вернутся, — быстро перерезать ей горло и пролить ее кровь прямо на трон Лэя. У меня не было личной неприязни к этой сестре, но Тин-Тин была единственной, кто имел значение для будущего «Четырех Тузов».

Откуда Чен узнал, что я решил убить именно ее?

Это должна была быть одна-единственная, быстрая смерть на глазах у всего Санктума, чтобы напомнить каждому, что я все еще остаюсь Хозяином Горы, все еще силой, которая формирует этот мир.

Но теперь Джо была слишком далеко. Это осознание обожгло мне горло, словно кислота.

Черт тебя дери, Чен. Ты начинаешь просчитывать мои ходы?

Все время наблюдая за мной, Чен вел какой-то пустой разговор с Мин и продолжал смотреть на часы.

Где твой ебаный Хозяин Горы? Что он может делать? Он пытается сбежать от этой битвы? Скажи мне, что я не вырастил труса.

Я провел взглядом по мужчинам и женщинам, сидевшим за моим столом, размышляя, кого еще я могу убить, чтобы преподать Лэю урок, когда он явится.

Хм-м.

Моя старая гвардия сидела неподвижно рядом со мной, а самые преданные Синие Фонари ели за столами поблизости. Напротив за столом новое поколение пыхтело юношеской самоуверенностью.

Хм-м. Похоже, то, что я забрал Моник, всех сильно задело.

Они развалились в своих креслах с такой вызывающей расслабленностью, что у меня скрипели зубы. В каждом их движении и взгляде не было и следа покорности. Напротив, они почти открыто транслировали готовность ударить первыми.

Осторожней, детки.

Дак откинулся на спинку стула, закинув в рот жареную утку в тесте. Он ел с нарочитым спокойствием человека, которому здесь все нипочем. Но его поза его выдавала, спина была идеально прямая, тело чуть подано вперед, словно хищник, готовый к прыжку.

Я узнал эту стойку, потому что сам когда-то ее ему показал, когда он был еще совсем мальчишкой, едва способным удержать тренировочный посох, который я ему дал. Это была стойка воина, готовность к насилию, замаскированная под расслабленность.

Я все еще слышал собственный голос, когда вбивал это ему в голову: никогда не сиди так, чтобы не суметь отбиться. Каждый прием пищи может оказаться последним, и любой пир может превратиться в поле боя.

Я стиснул зубы. Никогда я не думал, что однажды Дак использует эти уроки против меня.

Эта мысль еще сильнее точила мне мозг, пока я наблюдал за ним. Его пальцы двигались быстро и ловко, выхватывая из подноса очередную утку в тесте с той небрежной точностью, с какой солдат заряжает патроны в обойму. И все же его взгляд слишком часто возвращался к пустому трону Моник, и это мне не нравилось.

Ты тоже скучаешь по ее присутствию? Запомни. Она не для тебя. Она не твоя.

Я проверил Ху, который сидел с этой пугающей неподвижностью. Его глаза были устремлены на меня, а палочки он держал легко и свободно. Когда я приподнял брови, его пальцы едва заметно сместились, с той контролируемой уверенностью, что бывает только у человека, который прекрасно знает, как метнуть их и убить.