— О нет, Моник. Уроки закончились. Теперь это испытание. — Он склонил голову набок. — Готова ли ты пройти его?

Вопрос повис в воздухе между нами.

Жестокий вызов, утопающий в лунной тени.

Будто я уже ответила, он кивнул:

— Тогда пошли. Разве что ты хочешь взглянуть на остальных своих жертв за мишенями.

— Это не мои жертвы. Это твои.

Он усмехнулся и зашагал прочь.

Корчась от муки

Лэй

Остаток ночи я мучительно провел во тьме собственной души, разрываясь между необходимостью оставаться собранным и всепоглощающим, невыносимым желанием Моник.

Все добрались до Дворца в безопасности.

Моя прислуга работала без устали: готовила комнаты, заботилась о нуждах гостей и сновала по мраморно-синим коридорам с тихой, отточенной точностью.

На верхних этажах, где теперь собралось так много людей, шум не смолкал — взволнованные разговоры, звон стаканов и кружек, мягкое шарканье шагов.

Но я ничего из этого не слышал.

Я был пустым человеком.

Отрешенным.

Извивающимся в муке.

Я не помнил, кто сказал мне пойти в спальню, и не знал, когда я туда дошел.

Но вот я стоял посреди этого холодного, безжизненного пространства, в темноте.

Тишина поглотила меня целиком.

Сквозь высокие арочные окна пробивался лунный свет, разливаясь по комнате ледяным, призрачным сиянием.

Этот момент казался нереальным.

Ничто из этого не имело значения.

Что вообще оставалось от реальности без Моник?

Что значила моя ночь без ее тепла?

Без ее голоса?

Без ее света?

Каждая тень вытягивалась в длину, цеплялась за стены и сгущала тишину, как петля, сжимающаяся на моей шее.

Она исчезла.

И вместе с ее отсутствием мой разум начал расползаться по швам.

Воспоминания терзали меня жестокими вспышками — ее смех, то, как ее улыбка снимала с меня тяжесть, о которой я даже не догадывался, покой, который я находил в простом прикосновении ее руки.

Она была светом, пробивавшимся сквозь трещины моей тьмы, когда ничто другое не могло достучаться.

Теперь этот свет исчез.

Черт бы тебя побрал, отец.

Я опустился на колени в центре комнаты.

Дыхание стало рваным и поверхностным.

Горе навалилось на меня с такой силой, что боль в груди стала невыносимой. Я не молился с того самого дня, когда мой отец убил Шанель. В ту ночь мои руки сжались в кулаки — не в мольбе о спасении, а от чистой, проклятой ярости. Я сказал Богу, что ненавижу Его, и поклялся никогда больше не обращаться к Нему и ни к чему, что я не смогу взять своими руками.

Но этой ночью…

Эта ночь была другой.

Господи…

Мои руки дрожали, когда я сложил их вместе, переплел пальцы в отчаянии, до побелевших костяшек.

Я прихожу к Тебе... на коленях…

Я склонил голову.

Боже, я знаю, что Ты есть... потому что я бы никогда не встретил Моник, если бы Ты не был там, наверху, и не присматривал за мной.

Слезы бесшумно покатились из уголков глаз и стекли по щекам.

Я смотрел вниз, на пол, когда первая капля упала на мрамор.

За ней упала вторая.

А потом я закрыл глаза.

Прости меня за то, что когда-то оскорбил Тебя — за то, что сомневался и не поблагодарил Тебя за Моник.

Молитва звучала чуждо в моей голове, но в то же время успокаивала.

Пожалуйста, верни ее ко мне живой. Пожалуйста, не дай моему отцу причинить ей боль. Пожалуйста... я смиряюсь перед Тобой.

Я наклонился вперед и прижался лбом к полу.

Холодный, отполированный мрамор остудил кожу и вернул меня в реальность.

Что бы подумали мои люди, если бы они это увидели?

Что бы сказали на Востоке?

Не имело значения.

И я знал, знал слишком хорошо, что такой человек, как я — жестокий, злой, чересчур могущественный для собственного же блага — не заслуживал ни капли той милости, о которой я молил Бога.

Я это знал.

Но все равно молил.

Пожалуйста, Боже. Пусть с ней все будет хорошо. Пусть она чувствует мою любовь даже сейчас, где бы она ни была. Пусть ничто из того, что мой отец с ней сделает... не сломает ее. Пусть это только сделает ее сильнее.

Тьма в моем сердце и душе сгустилась, стала липкой от сожаления и тоски. Но перед внутренним взором была только она — Моник. Ее улыбка, ее смех, ее прикосновения, и тонкий луч надежды, что каким-то образом, каким-то чудом с ней все будет в порядке.

Если это то, чего Ты хочешь... если я должен встать на колени... если Тебе нужно от меня еще что-то... я сделаю. Ради нее, я сделаю все.

Слезы хлынули сильнее.

Рыдания срывались из горла, но я не сдерживал их.

Я позволил им захлестнуть меня.

Здесь не было гордости, не было силы, не было власти, была только такая ярость любви, что она выжигала меня изнутри.

Моник…

Я бы прошел через сам ад и обратно, только бы снова обнять ее, но сейчас я был всего лишь сломанным Хозяином Горы, стоящим на коленях, лицом вниз, с сомкнутыми в молитве руками, вцепившимся в тьму собственной души.

И если Бог действительно слушал, то, может быть — просто может быть — Он услышал бы хотя бы эту молитву.

Молитву, произнесенную с любовью.

Молитву, пропитанную отчаянной преданностью.

Молитву, которую может произнести только тот, кто готов потерять все.

Потому что без нее... от меня ничего не останется.

Наверное, я разговаривал с Богом целый час — просил прощения, умолял Его еще и еще раз, ради Моник.

Когда закончил, я вытер лицо, медленно поднялся на ноги и начал метаться по спальне, как зверь в клетке.

Она и все остальные хотели, чтобы я лег и отдохнул, но в голове сталкивались мысли — планы, стратегии, возможности.

Как я мог до нее добраться?

Какой ход я еще не просчитал?

И смогу ли я убить его в этой завтрашней битве?

Мой отец был умелым и коварным, но его можно было остановить.

Смогу ли я победить?

Каждое движение в бою должно было быть безупречным, но с каждой минутой вдали от Моник я даже думать не мог о возможных ударах и атаках.

Настоящая битва шла не только там, на улицах, или в тенях, где прятался мой отец, — она разгоралась внутри меня.

Мне нужно было сохранять ясность ума, сосредоточенность и беспощадность, но сердце упорно тянуло в другую сторону.

Как я мог продумывать стратегии, если моя душа выла по ней?

Как мне было мыслить рационально, если все, чего я хотел, — это почувствовать ее тепло рядом, прижать к себе, услышать, как она шепчет мое имя?

В голове разрасталась философская противоречивость, необходимость холодной логики в момент, когда всем правит чувство.

Как Хозяин Горы, я должен был быть расчетливым, отстраненным и беспощадным.

Но как мужчина, как ее мужчина, я не мог избавиться от этой боли, сжигавшей меня изнутри.

Это сводило с ума.

Разум требовал точности, ясности, четкости, а сердце — это предательское, чертово сердце — снова и снова вытаскивало из памяти моменты с ней, захлестывая меня тем, что мы пережили вместе.

Моник, как же мне тебя не хватает. Блять, ты в порядке? Ты в безопасности? Мой отец не довел тебя до грани?

Я вспомнил, как она прижималась ко мне по ночам, идеально укладываясь в изгиб моей руки, будто была создана, чтобы лежать именно там.

Я все еще слышал, как она тихо напевала, когда погружалась в свои мысли, и как ее пальцы рассеянно рисовали узоры на моей коже.

Каждая деталь, связанная с ней, даже самая незначительная, навсегда отпечаталась у меня в голове.

Никогда, слышишь, никогда я не позволю себе воспринимать ее как должное. И всегда, всегда я буду благодарен за тот момент, когда она снова окажется рядом.

За это короткое время она стала для меня и прицелом, и якорем, и единственным, что удерживало меня на поверхности в этом извращенном мире.