— Пф-ф, мне точно можешь доверять, я, может, и тарелочница, но язык за зубами держать умею, — сдувает Бабочкина с лица кудрявую прядь. — А вот этого грин-флага я, кстати, второй раз в жизни вижу.

Она треплет Витю за чуб.

— Да камон, — Витька усмехается. — Я вполне себе нормис! Даш, знаешь, я же с первого взгляда понял, что ты моя симпа.

— Говорят, любви с первого взгляда не существует, — уныло встреваю я, и не подумав оторваться от мытья посуды.

— С тобой поспорят те, кто так и не смог исцелить шрамы от первой влюбленности, — слышу голос Августа и даже чувствую на себе его взгляд.

Я не понимаю, относится этот выпад ко мне или нет, но я все еще разгорячена предыдущим его выступлением, так что за словом в карман лезть не собираюсь:

— И почему люди придают такое большое значение первой любви? — поворачиваюсь к ребятам лицом и складываю руки на груди. — На самом-то деле важна последняя.

— Ладненько, брейк, — встает с места Даша. — Август, расскажи нам, что с тобой приключилось? Мы можем чем-то помочь?

Я бросаю на Голицына короткий взгляд и внезапно подмечаю, что новый темный цвет волос ему очень к лицу. Трясу головой, отгоняя непрошеные мысли.

Он откидывается на спинку стула, и его взгляд, прежде беспорядочно блуждавший по комнате, останавливается на мне. Мое лицо — единственный знакомый ориентир в разразившемся вокруг хаосе. Он и раньше так смотрел на меня, например, прежде чем принять судьбоносное решение или сказать что-то важное.

Мое сердце, облитое кислотой, совершает предательский толчок. Почему он до сих пор делает это: цепляется за меня, как за якорь?

— Пять лет назад мы с семьей — мамой и моим младшим братом Юликом — покинули страну. Это было необходимо, чтобы избежать… скажем так, смертельной угрозы, исходящей от отца. Мы спрятали оригинальные паспорта, а взамен обзавелись новыми именами и документами. Все происходило официально, под патронажем программы защиты свидетелей. Нам нельзя было поддерживать связь с прежним миром или… — Он заминается, ерзает на стуле. — Передавать весточки любимым. Несмотря на тяжелую адаптацию в чужой стране и проблемы, с которыми сталкиваются все эмигранты, мы кое-как справлялись. Брат начал ходить в школу, мы с мамой нашли заурядную, ничем не примечательную работу. Никто из нас не мог заниматься привычными вещами, ведь именно через эти лазейки, связанные с прошлой жизнью, на нас могли бы выйти люди отца. Я, например, вместо карьеры профессионального хоккеиста выбрал службу в пожарной части. Городок, где мы осели, настолько миниатюрный, что в нем никогда и ничего не происходит — идеальное место для конспирации.

— И что же пошло не так? — с участием спрашивает Бабочкина.

Август медленно выдыхает, его взгляд плавно скользит по моему лицу, прежде чем уткнуться в пол.

— Пожарная команда стала для меня второй семьей. Для человека, коротающего жизнь в незнакомом городе под чужим именем, любая искренняя поддержка — это глоток свежего воздуха. По иронии судьбы, в части тренировалась любительская сборная по хоккею — кумиры города и его единственная гордость. Много лет парни прокладывали путь в высшую лигу, но я, конечно, туда не совался, просто следил за новостями и болел за своих. Ровно до момента, пока напарники впервые не вышли в полуфинал регионального чемпионата. За неделю до решающей игры их лучший бомбардир сломал ключицу. Делать было нечего, и ребята пришли ко мне с просьбой постоять на замене: они не искали профессионала, им нужен был хоть кто-то, кто сумеет продержаться на коньках три периода по двадцать минут. Для них это было не просто состязание — это был итог многолетних тренировок. Мое спортивное сердце не позволило разрушить надежды стольких людей разом, да и парни многое для меня сделали, отказ был бы приравнен к предательству. Ну а рассказать правду об истинных причинах ухода из спорта я, разумеется, не мог.

Он чуть прокашливается и делает глоток, чтобы увлажнить горло.

— Мне казалось, я все предусмотрел. Вдобавок объемная форма, шлем, маска, балаклава — мой внешний облик никак не должен был привлечь внимание. Играл я вполсилы, стараясь вообще не выделяться. Но для глухой провинции, где время течет иначе, даже такое «явление» обществу стало событием. Местные газеты и телеканал начали охоту за «таинственным нападающим», а из спортивных клубов за мной потянулись скауты. Это маленькое пламя оказалось столь разрушительным, что целая пожарная бригада не сумела справиться с огнем. Каким-то образом люди моего отца, видимо, все-таки вышли на наш след.

Август старается говорить ровно, но я вижу, как его пальцы сжимаются. Он не может простить себе эту роковую оплошность.

— Однажды, вернувшись из части, я застал дома разгром. Мамы и Юлика нигде не было, а вместе с ними исчезли и их российские документы. Я обращался во все инстанции, и благодаря активности друзей из команды, поиски даже получили огласку, но следы моей семьи так нигде и не были обнаружены. Еще через неделю на меня совершили покушение.

В голосе Августа нет ни одной звонкой ноты, на секунду он замолкает.

— Двенадцать дней комы и мучительная реабилитационная терапия, — спустя мгновение завершает он рассказ.

Я вижу, как Даша прижимает руку к солнечному сплетению, старается удержать сердце в груди. Витя закрывает рот ладонями. У самой меня душа покидает тело: Август рассказывает очень страшные вещи.

— По истечении месяцев, что меня возвращали к жизни, американские службы так и не смогли пролить свет на исчезновение близких. Несколько зацепок, однако, привели следователей к взлетной полосе. Я понял, что единственный шанс найти родственников — это вернуться в Россию. У меня не было четкого плана, я просто надеялся, что после пересечения границы по старым документам мне удастся выиграть немного времени, что у меня и получилось. А чуть позже я нарыл информацию про Юлика: он жив и здоров, находится в пентхаусе отца под наблюдением 24/7. Ворваться туда и забрать подростка у меня не выйдет. Не думаю, что смогу противостоять силовому ведомству, которое обслуживает владения. Меня успокаивает, что брат невредим, а значит, можно тщательнее подготовиться к поединку с отцом. Но что убивает меня оперативнее диабета — то, что следы мамы я так и не обнаружил. Чем дольше я бездействую, тем сильнее вероятность, что я никогда не увижу ее вновь.

Голицын замолкает, его рассказ упирается в тупик. Мое сердце обливается кровью не только из-за услышанного, но и от видения о будущем, которое встает перед глазами: я знаю, что Август собирается делать дальше.

— Я так понимаю, ты хочешь осмотреть папин особняк? Проверить, не держит ли он Аллу взаперти? — нарушаю я тишину. — Гений, нечего сказать. Ты же понимаешь, что именно там отцовские наемники завершат начатое?

— По-твоему, я должен сидеть сложа руки?! — тут же воспламеняется Август. Он вскакивает из-за стола, не находит себе места и устремляет на меня потемневшие от горя глаза.

— Думаешь, отбросив копыта, принесешь близким больше пользы? — отвечаю сарказмом на повышение его тона.

— Ты просто невыносима! — В порыве гнева он разгоряченно ударяет кулаком о стенку новенького холодильника. На металле проступает крупная вмятина.

Витька вскакивает, хватается за сердце и притворно ужасается.

— Так, братишка, тихо-тихо. На святую морозилку не покушаемся, а то я сэкономил на гарантии. — Он с понимаем кладет руку Августу на плечо. — Есть идейка, как можно безболезненно проверить твою теорию.

Витя заявляет, что вернется в поселок к вечеру, и вылетает за порог.

— Отлично, — радуюсь я, когда дверь за ним закрывается. — Хотя бы от одного избавились! У меня эфир через пятнадцать минут.

Только я усаживаюсь перед камерой и стараюсь настроиться на «рабочую» волну, как слышу звонкие нотки голоса Дашки. Крайне умело, подобно наезднице, седлающей необъезженного коня, она управляется с Августом и его буйной спесью. После череды громких наставнических тирад Голицын все же сдается и соглашается погрузиться в сон на пару часов. Вот только Бабочкина забывает, что уложить его мы договорились у нее в комнате!