— В отделение?! За ребенком-то кто приглядит? — даже не взглянув на младшего сына, повышает тон Голицын. — Вы в своем уме? Что скажет полковник? Натравить на вас органы для проверки компетенции?

Опера тушуются, переглядываются. Тем не менее их корпуса чуть подаются вперед, плечи напряжены. Представители закона принимают боевые стойки.

— Пап, я пригляжу. — Августа еле слышно, он с трудом выговаривает слова. Сначала я даже думаю, что во всем этом кошмаре мне попросту мерещится его голос. Фельдшер тут же помогает ему опереться на себя. — Езжай со следователями. Надо поймать преступников, пока не поздно.

В этих словах не покорность, в них горькая ирония. Август бросает отцу вызов, играет по его же правилам, чтобы загнать в ловушку.

— Посмотри на себя, сынок, — продолжает ломать комедию Голицын-старший. — Тебе нужно в больницу.

— Не волнуйся, пап, ты же знаешь, это диабет… Сахар упал. Медики это быстро поправят, и я присмотрю за Юликом.

Диабет. Слово обжигает меня изнутри, складывая разрозненные детали чертежа в единую схему. Теперь ясно, почему Август так проникся ко мне. В день нашего знакомства, сама того не ведая, я прочла его просьбу о помощи. Угадала. Отдала свое мороженое и тем самым совершила случайную милость, о которой он не решился бы просить лично.

Я с ужасом прокручиваю сегодняшний день в голове: завтрак был так давно, а к обеду, прерванному скандалом, мы так и не успели спуститься. Август уснул во время фильма — сделал ли он себе укол? Все это время его тело сражалось на двух линиях фронта: с чудовищем в лице отца и с коварством неизлечимого недомогания.

Взгляд главы семейства, устремленный на Августа, теряет последние следы притворной заботы. В глубине зрачков разгорается смертоносный огонь. Денис смотрит на меня, на Юлика, изо всех сил жмущегося к юбке, выражение его лица сулит расправу. Голицын не роняет ни слова, но каждый в комнате понимает с абсолютной ясностью: он дает нам фору, соглашается проследовать в участок. Но скоро он вернется. И тогда — все.

Один полицейский изымает обрез для проверки разрешения на хранение, другой делает решительный выпад в сторону подозреваемого, чтобы взять под локти.

— Прошу вас, пройдемте.

Тот учтиво содействует и позволяет вывести себя с кухни, так и не обернувшись ни к бездыханной жене, ни к сыновьям. Спина прямая, походка уверенная, Голицын выставляет себя хозяином положения, покидающим владения в компании телохранителей.

И лишь когда злодея окончательно удаляют с поля боя, тело Августа вновь обмякает. Его голова бессильно опускается на грудь, сознание ускользает. Последняя капля адреналина, что позволила ему доиграть эту страшную партию — отправить отца в участок, не дав прикрыться Юликом — иссякла.

В доме наступает тишина, прерываемая лишь звуками манипуляций сотрудников скорой помощи. Затишье перед бурей.

Парадная дверь захлопывается за спинами полицейских, отрезая всех участников разразившейся трагедии от ее главного злодея. Через садовый вход в кухню врывается Настя, все это время она оставалась на улице, выжидала, пока угроза не будет изолирована. Она проносится мимо меня ураганом, не обращая внимания ни на осколки на полу, ни на укоризненные выговоры медиков, и опускается на колени. Ее мир сейчас — это только Август.

Фельдшер делает резкий бросок вперед, его рука грубо толкает Настю в плечо, чтобы пресечь самоуправство: допуск к пострадавшим исключен.

— У меня есть его препараты! — объясняется она и сбрасывает со спины тканевый рюкзак, расшитый шелковыми нитками. С лихорадочной поспешностью Настя вытряхивает содержимое на кафель. — Это не в первый раз!

Натюрморт из битого стекла дополняют ключи, пауэрбанк, бесчисленное количество брендовых блесков для губ и прочая косметика. Пальцы Насти нервно перебирают мелочевку, пока не находят узкий пластиковый тубус. Крышка отскакивает вверх, и внутри я различаю шприц-ручку с надписью «Глюкоген». Судя по всему, вещество импортное, не из дешевых, такого не сыскать в чемоданчике провинциальной скорой.

Я застываю, наблюдая за столь отлаженной процедурой. Настя ни в чем не сомневается — действует. Ловким движением она вскрывает ампулу, заправляет ее в инъектор, срывает с иглы защитный колпачок.

Смотрю на эту картину, чувствуя, как по спине бежит холодок. Это не привычная дружеская забота — это сложный многоступенчатый ритуал. Знания, которые не приобретешь без пристального внимания к недомоганию, без ежедневного участия, без… чувства любви. С собой в рюкзаке она носит ключ к его спасению. Всегда. И в этом жесте вся преданность, которую она так тщательно скрывает под маской надменной стервы.

Фельдшер подстраховывает, подтягивает рукав футболки выше, выбирает место на наружной стороне плеча, стерилизует кожу антисептической салфеткой. Без промедления Настя целится точно в подготовленный к уколу участок кожи и нажимает на поршень.

Дело сделано. Настя отступает, пропуская вперед медработников, и бросает шприц-ручку в сторону, как отработанный патрон. Август еще без сознания, но мне кажется, что между ними все равно пробегает искра — короткая вспышка чего-то теплого, даже интимного.

Медбратья быстро перекладывают Августа на диван, после чего один из них достает кислородную маску, фиксирует резинку на затылке и опускает пальцы на запястье. Взгляд скользит по секундной стрелке, отмеряя пульс, а затем из чемоданчика появляется глюкометр. Через минуту мы слышим тихий звуковой сигнал, а цифры на экране подтверждают, что сахар пошел вверх. Фельдшер бросает взгляд на автоинжектор, затем на Настю и уважительно кивает:

— Четко сработала. Состояние выравнивается.

Настя выдыхает, но сотрудники скорой уже не обращают внимания ни на нее, ни на меня — занимаются Аллой, грузят на каталку. Прежде чем включить мигалки и умчать в отделение, один из медиков быстро обрабатывает антисептиком ссадины и порезы на коже Юлика, а затем поворачивается ко мне:

— С вами все в порядке? — коротко бросает он. — Нужна помощь?

Я лишь молча качаю головой, прижимая к себе дрожащее плечико Юлия.

— Кто-то сопроводит пациентку в больницу? — задает он следующий вопрос.

— Я с вами. — В тоне Насти констатация факта. Она уже делает шаг к выходу, но на полпути оборачивается. — Проследи, чтобы он поел как следует. И знаешь, я бы на твоем месте не сдрейфила. Пальнула бы в ублюдка разок-другой.

Мне становится очевидно, что Настя владеет информацией, которой не обладаю я. Отчаянно борюсь с желанием позаискивать перед ней, дать понять, что на меня можно положиться, что мы в одной лодке.

Август приходит в себя медленно, будто его сознание всплывает со дна. Я остаюсь рядом, слежу за дыханием, помогаю ему сесть, снимаю кислородную маску, даю попить сок. Он слабо шепчет «спасибо», я киваю, не задаю лишних вопросов.

Нехотя он соглашается подкрепиться, делает это почти через силу. Перед каждой следующей ложкой он замирает, глотая воздух и отводя взгляд: прислушивается к протестам в организме. Но постепенно спазмы прекращаются, а в красивых глазах начинает проступать ясность. Углеводы делают свое дело, по крупицам возвращая Августа к жизни.

Юлика, обессилевшего от слез, мы укладываем на родительской кровати, обещаем, что скоро мама приедет домой. Малыш мгновенно проваливается в сон, сжимая в кулачке край моего нового платья.

Собираю стекло и замечаю, как на подъездной дорожке паркуется темный «Форд». Из салона появляется мужчина в штатском, однако осанка выдает в нем полководца. Сердце начинает бешено колотиться, я чувствую, как кровь отливает от лица, Август это замечает и спешит меня успокоить.

— Полковник Седов, — тихо говорит он, глядя в окно. — Знает отца. Ничего с ним поделать не может.

Седов входит без стука. Его усталый взгляд скользит по разгромленной кухне, по моему лицу, по бледной коже Августа.