— Никаких повреждений, все чистенько, — сразу говорит она, чтобы рассеять мои страхи. — Я не вижу следов какого-либо контакта. Анализы будут готовы через пару дней, и я вам отзвонюсь, чтобы сделать трактовку.

Воздух, который я неосознанно задерживала, наконец вырывается наружу вместе с облегченным возгласом.

Алла встречает на выходе из приемной, обнимает, прижимает к себе. Ее губы касаются моей макушки. Фотографии, сделанные аферистом, я переслала ей, как только мы встретились в отеле. А затем я по минутам расписала все, что помню о прошлом вечере.

— Все позади, все хорошо, — заверяет меня она. — Поехали к нам, отдохнешь, наберешься сил. А я тем временем встречусь с Седовым, наведу справки, как скорейшим образом наказать вымогателя.

Я качаю головой, слова, которые я так тщательно подбирала, превращаются в комок колючей проволоки, застрявшей у меня в горле. Нечем дышать.

— Вы не должны тратить на меня время, — наконец выдавливаю. — Я сама нарвалась… Не досмотрела. Позволила превратить себя в товар… — Голос срывается. — Мне и разгребать. Это только моя проблема.

— Вера, ты семья, так что это наша «проблема». Да и вообще. — Она вдруг с озорством улыбается. — Ситуацию и проблемой-то не назовешь: тут главное — что ты цела, а воришка-то — явно дилетант. Не знает, на кого нарвался! Я всю жизнь существую бок о бок с исчадием ада, уж с мелким паразитом разберусь.

Забираемся в машину, я сворачиваюсь калачиком на пассажирском сиденье и молчу до самого МКАДа. Скорее на дачу. За окном мелькают уже знакомые пригородные пейзажи. В колонках играет легкая, умиротворяющая музыка, а я все тереблю край юбки.

— Алла, — мой голос звучит хрипло и неестественно, — я бы никогда не предала Августа.

— Я знаю, Верунь, тебе ничего не нужно объяснять.

— Состояние, в котором я оказалась… — продолжаю оправдываться. — Я… я не брала в рот ни капли! И я… — Мне не хватает воздуха. — Даже если бы мне угрожали дулом пистолета, я бы не поступила так с Августом.

— Девочка, дорогая, я знаю. Ваши чувства видны невооруженным глазом, тут слова не нужны. Я безумно счастлива, что вы есть друг у друга.

Оставшуюся часть пути я пребываю в прерывистом сне. Мне чудится бал: меня снова оглушает музыка, слепят прожекторы. В толпе мелькают расплывчатые лица, среди которых я различаю Демьяна. Он стоит слишком близко, его глаза сосредоточенные и холодные. Он протягивает мне один невкусный прохладительный напиток за другим, а я от скуки то и дело касаюсь жидкости губами. Даже во сне я ощущаю горько-сладкие нотки. Вкус не кажется отвратительным, но на языке остается подобие пленки. Меня резко мутит, я хочу проснуться, распахнуть глаза: неужели именно он что-то мне подмешал?

Август возвращается в Москву через три недели после инцидента. Мы с Аллой договариваемся ни о чем ему не рассказывать, тем более полиция раскрыла дело в считанные часы.

Знакомый Седова запросил в отеле записи видеокамер, на них мы увидели незнакомца: долговязого парнишку в неуместном смокинге. Я думала, меня будет трясти, когда на экране монитора появится физиономия обидчика, но этого не случилось. Наоборот, я прыснула со смеху, когда перед глазами предстал образ «злодея». Горе-грабитель путался в собственных широких штанинах, его шнурки волочились по полу, а окуляры безостановочно сползали на нос. Казалось, он впервые в жизни имел дело с дамой: придерживал меня исключительно под локоть и боялся даже коснуться лишний раз, пока вел в номер. Ни я, ни мои одногруппницы ранее никогда его не видели и опознать не смогли. Одно было ясно точно: на мероприятие он попал в обход контроля: кто-то пустил его изнутри.

Часом позднее полиция раздобыла паспортные данные злопыхателя, а вскоре и вовсе доставила его в участок. Допрос тоже вышел коротким: подозреваемый признался, что «мастером ужаса» выступил Демьян Сенченко, мой сокурсник. Он подмешал в морс сильнодействующее рецептурное снотворное, украденное у бабушки, и нанял соседа-неудачника за пять тысяч рублей, чтобы тот отнес меня в номер, раздел и сфотографировал.

В итоге расследование было завершено к полуночи того же дня, только вместо конверта с наличными на полмиллиона староста нашей группы отправился в обезьянник и получил повестку в суд. Там он пытался скостить срок чистосердечным признанием и сыпал раскаяниями. Что же касается университета, то хоть Сенченко и отчислили в мгновение ока, молва о его бизнес-моделях и стратегиях обогащения все же расползлась по учреждению.

От размышлений о Демьяне и его поступке становится тоскливо и горько. Пятьсот тысяч. Сумма, которую он, способный и упертый, мог бы честно скопить еще до окончания бакалавриата. Вместо этого он позволил колкостям — «нищеброд», «голодранец», — брошенным однокурсницами без задней мысли, точить его изнутри. День за днем он прокручивал эти слова в голове, пока они не разъели самоуважение и не подтолкнули к преступлению.

Теперь вместо диплома — приговор. Я сделала все, что требовалось: дала показания, поставила подписи, но когда следователь спросил, буду ли я настаивать на жесткой мере пресечения, я ответила «нет». Мне не хотелось ломать жизнь нерадивому юноше, уверена, он и так наказан сполна. Внутри у меня не осталось ни злорадства, ни гнева, лишь жалость: он не чудовище, а глупец, разменявший честь и достоинство на попытку завоевать фальшивое признание общества.

Все это мы утаили от Августа: он и так на пределе. Дата «семейной» поездки приближается, и с каждым днем он замыкается в себе все сильнее. Все чаще он просыпается от кошмаров, но что конкретно в них происходит, он не рассказывает. Я знаю, что он боится повторения старой песни: в его детстве такие «семейные выезды» всегда заканчивались катастрофой. А теперь на отдых берут еще и меня с Юликом. Август не уверен, что сможет защитить всех, если отец снова сорвется, а наши истинные планы ему неведомы.

Сахар мы теперь проверяем в два раза чаще, цифры беспорядочно скачут. Стресс берет свое и вскоре после возвращения из Сочи Август попадает в больницу. Но, если честно, от этого мне спокойнее: рада, что он под постоянным присмотром специалистов и что к дате отъезда его хорошенько подлатают.

На дворе конец мая. В благодарность за то, что я стойко перенесла все злоключения и не подала на университет в суд, все экзамены мне проставили автоматом. Сессия закрыта с отличием, так что я свободна как ветер.

Приемные часы истекают, и сиделка решительно направляет меня к выходу.

— Соскучился по дому? — интересуюсь у Августа напоследок. — Может, принести в следующий раз что-то, что о нем напоминает?

— Приноси себя, — ухмыляется он. — Мой дом там, где ты.

Я едва успеваю коснуться губами щеки Августа — он уже выглядит гораздо бодрее, — как на меня обрушивается праведный гнев молоденькой дежурной сестры:

— Все-все, вон! Быстро! Пациенту отдых нужен, а не лобызания! — Она буквально выпихивает меня за порог.

В строгости проскальзывают ревнивые нотки. Она явно положила глаз на Августа даже в его болезненном состоянии. Но меня это нисколько не колышет, наоборот, если персонал будет следить за ним особенно тщательно, это к лучшему. Как же это здорово доверять и не сомневаться друг в друге. Наши чувства — настоящая крепость.

— Люблю тебя, — тихо говорит Август, и эти слова, такие простые и неожиданные, на миг парализуют не только меня, но и вездесущую медсестру. Мгновением позже дверь палаты с яростью захлопывается перед моим носом, но я не собираюсь сдаваться! Встаю на цыпочки, дышу на холодное стекло и быстро рисую в запотевшем круге сердечко. Правда, успел ли Август увидеть послание, мне узнать не дано: изнутри задернули шторку.

Выхожу на улицу, сияя, как новогодняя елка. Щеки я придерживаю руками — улыбка такая широкая, что расползается по всему лицу. Остается только дождаться выписки Августа, озвучить собственное признание и пережить судный день в аэропорту. А пока помчусь в родные края: до отъезда за рубеж я хочу успеть отдать дань уважения Анфисе и проверить кое-какую теорию. Вдруг удастся пролить свет на ее исчезновение и передать дело в руки полиции.