— Август…

— Вера.

— Все не так, как тебе кажется.

— Ну сейчас-то ты для чего меня обманываешь? Я видел ваши снимки.

— Алла придумала эту историю, чтобы увести тебя за собой по трапу. Иначе бы ты не сел в самолет. Шуруй вперед, пожалуйста. — Мне удается проскользнуть под его властной рукой, и я спешно устремляюсь вниз, мелко и часто перебирая ногами.

— Кто же тогда был с тобой на этих фотографиях? — Август догоняет меня в два счета.

Слышу его шаги за спиной, а после чувствую горячее дыхание на своей шее. Адреналин и этот подвал как-то нездорово на меня действуют. Хочется заткнуть Августа… поцелуем.

— Голицын, это был мошенник. Он опоил меня снотворным на университетской вечеринке и затащил в постель. Пока я была без сознания, он раздел и сфотографировал. Все. На утро мне прислали счет на полмиллиона и сказали, что если не принесу кэш в определенное место к определенному времени, то снимки облетят интернет. Что с этим делать, я не знала. Повезло, что твоя мама оказалась рядом: я доверилась ей и все рассказала. Фотографии я ей отправила, чтобы она могла понимать конкретнее, с чем имеет дело.

Я достигаю пологой платформы, передо мной дверь. Душа в очередной раз ухает куда-то в пятки. Август притих и стоит позади так близко, что я слышу биение его сердца. Понимаю, ему приходится переваривать непростую информацию, но мы вообще-то в склепе, напичканном призраками, если верить местным легендам. Надо делать отсюда ноги.

— Ты… — Ему не хватает воздуха, да и сахар, вероятнее всего, стремительно падает. — Никто не обидел тебя в ту ночь?

— Нет, Август. Это были глупые первокурсники, которые решили срубить легкого бабла. Дело раскрыли еще до наступления полуночи, а мы с Аллой тем временем съездили к врачу. Физически я оказалась в полном порядке, так что не бери в голову и дыши, пожалуйста, глубже. Нам надо выбраться наверх, прежде чем твой сахар вычудит что-нибудь.

— Почему ты не рассказала мне о вымогателях?

— Август… — Я толкаю дверь от себя, она отворяется с проникающим под кожу зловещим скрипом. — Ну все же обошлось. Тебе было не до разборок, нам всем было не до них. На горизонте маячили проблемы посерьезнее.

— Я бы этого так не оставил.

— Вот именно! Засунул бы незадачливым стартаперам клюшки по самое «нехочу» и схлопотал бы подписку о невыезде. Пойми, нам важно было держать тебя в неведении, чтобы спокойнее переправиться через океан. Любое отклонение от сценария могло разрушить и без того хлипкий план.

— Фак… — Ругательство выходит у Августа не резким. Оно рождается низко, в его грудной клетке, протискивается сквозь сжатую челюсть и становится протяжным выдохом. Я ловлю себя на том, что перестаю дышать.

Мне нравится его новый, чуть искаженный акцент и то, с какой чувственностью он произносит слова. Это чертовски привлекательно.

— Вера… Прости.

Я делаю вид, что не слышу, а сама внезапно ощущаю волну желания, которая рождается в солнечном сплетении и разливается по всему телу.

Луч выхватывает из мрака бетонную коробку, тесную и до дрожи жуткую. Внутри царит та особенная, гробовая тишина, которая заставляет поджилки трястись. Воздух спертый, пропитанный запахом сырой земли и плесени. Встаем на пороге как вкопанные: лучик надежды, что нас окрылял, бесследно рассеивается в угрюмом пространстве.

Август замирает и, кажется, даже не дышит, но по его внезапно осевшим плечам, по тому, как безвольно опускаются руки, я понимаю: его постигло то же разочарование, что и меня. В глубине души мы оба уповали на одну и ту же наивную иллюзию: вот мы распахнем эту дверь и увидим ее — Аллу. Может, бледную и испуганную, но целую и невредимую. Мы шли сюда за спасением, а нашли лишь голые стены, по которым, словно слезы, струятся потоки гнилостного конденсата.

Я достаю телефон — без второго фонаря не обойтись — и принимаюсь водить световым пятном по поверхности бетона. Наружу проступают «послания», в которых закодирована история чужого быта. Считываю их: детали еле заметные, но неоспоримые. Там, где штукатурка немного светлее, угадывается ряд четких прямоугольников со следами бывших креплений — похожие контуры проявляются при демонтаже навесных шкафчиков. Кухня общежития, которое нам с Дашкой любезно предоставляла фабрика, была наводнена «духами» канувшей в лету фурнитуры. Свет скользит дальше: в углу, у самого пола, видны четыре массивных отверстия — дырки от анкерных болтов, в которые когда-то мог быть ввинчен унитаз. Поднимаю глаза выше, смотрю левее — там такие же, будто для раковины. По периметру как раз остались ржавые печати. Изучаю стены пристальнее, веду рукой по поверхности — и точно! Нащупываю шероховатости застывшего цемента, на котором некогда держалась плитка.

— Господи, — вырывается у меня шепотом. — Неужели тут кто-то жил?

Август молча опускается на корточки. Пятно от его фонаря ползет вдоль основания стен, местами по периметру сохранились плинтусы. Где-то они держатся основательно, а где-то — на полосах засохшего клея и кривых гвоздях, торчащих из цемента. Август поддевает пальцем одну полуотставшую планку, покрытую пухом плесени, — навыки, приобретенные в квест-румахах не прошли даром — и резко дергает. Древесина с хрустом поддается.

Его фигура замирает в сосредоточенном напряжении. Сначала он проводит подушечками по обнажившейся части кладки, затем опускается на колени, чтобы еще лучше изучить основание, и направляет туда точечный пучок света. Теперь даже мне видно, что в луче проступают линии. Глубокие, врезанные в штукатурку канавки. Сотни стройных колонн одинаковой глубины и длины. Все они перечеркнуты, разбиты на сектора и сгруппированы по годам: «1995, 1996».

Август поднимает на меня взгляд — в его глазах констатация факта:

— Тот, кто здесь обитал, — голос дает слабину, — оставался внутри не по своей воле.

Я опускаюсь рядом, тяну за соседнюю рейку. Под ней еще больше таких же засечек с заголовками: «1997, 1998, 1999, 2000». Они сгруппированы по семь штук: недели, месяцы, годы. Все, кроме последней зарубки, перечеркнуты косыми линиями от шариковой ручки с синими чернилами, однако я замечаю небольшую разницу. Последние девять месяцев… почерк меняется. Линии становятся другими: они будто округляются. Я медленно веду рукой по заключительным секторам… Каждая следующая метка — все более и более выпуклая дуга.

Мой палец замирает на самом последнем штрихе, том, что так и остался не перечеркнутым. Возле него, в самом низу, виднеется рукописное послание, выведенное все той же синей ручкой: «Познакомимся в конце лета, сынок. Август — и имя, и срок».

Воздух застревает у меня в горле. Я отшатываюсь, будто от удара, и смотрю на Голицына. Он запись еще не прочел.

Возвращаемся к ребятам, обуреваемые мрачными думами. Дверь на выход заперта, даже щелочки не видно. Ну шутники, блин.

Стучу пальцами по металлической обшивке и сразу рычу:

— Даш, не смешно! Открывайте.

Слышу, как Дашка с громким причмокиванием отклеивается от Холодильника. Интересно, а если она зимой вот так будет его лизать — то язык примерзнет, как к любому другому металлу?

— А вы зарыли топор войны? — ехидно вопрошает она, восстанавливая дыхание. — Будем держать вас там, пока не заключите перемирие.

— Сейчас такой топор тебе устрою!

Дверь отворяется, вываливаемся наружу с кислыми минами.

— У вас лица такие, будто вы призрака увидели, — теперь уже Витя обретает дар речи. — Мы не пошли с вами, потому что были уверены: подвал заброшен и кроме плесени там ничего не встретится.

Август молча проходит мимо и направляется к машине, а я судорожно придумываю, как бы приспустить напряжение. Острóты не приходят на ум, любые слова кажутся неуместными.

— Что ж, эти апартаменты созданы исключительно для ценителей камерной атмосферы, — хмуро начинаю вещать я. — Вид из окон непревзойденный: монолитные бетонные стены по всему периметру, система кондиционирования как в склепе, а интерьер включает в себя летопись, состоящую из отзывов бывших постояльцев. Даже полтергейст оценил бы комфорт пребывания в ноль из десяти.