Сколько я его помню, он так и стоял на груде коробок из-под обуви. Думаю, если подключить его к сети, то, как и в былые времена, помещение наполнится мистическим светом. Как же я любила пересматривать старые фильмы, зарывшись в подушки и приткнув нос к плечу Августа. Я помню каким плед был на ощупь, слышу приглушенные реплики героев фильма. Даже улавливаю тихий смех, который Август с трудом сдерживает в груди, чтобы не тревожить мой сон. Тот Август был совсем иным человеком — чистым и искренним. Он был добр, обходителен, а еще он смотрел на меня так, будто я была главным сокровищем в его жизни.

Подобно изысканной шкатулке, эта каморка под самой крышей хранит драгоценные воспоминания. Мой взгляд непроизвольно скользит выше, ровно в ту точку, куда мысленно я себе смотреть запретила. Вижу две надписи, которые время и сырость стереть не смогли: верхняя, выцветшая, гласит «Фиса + Д. = навсегда. 1995», а нижняя сообщает «В+∞». Обе проглядываются более-менее четко.

Теперь, когда я собственными глазами вижу начертанные на древесине имена, воспоминания обретают материальную плотность. Я прокручиваю в голове тот день, когда Август нацарапал это сердечко, и будто взаправду слышу стук дождя за окном, вдыхаю запах стружки, ощущаю вкус жарких поцелуев. Сердце колотится где-то в горле, а ритм моего дыхания дает сбой.

Вынужденно закрываю глаза и опускаю лицо к полу. Не хочу, чтобы ребята подметили, как сильно увлажнились мои глаза, но даже так я чувствую, будто кто-то сверлит меня взглядом.

Даша тем временем методично проводит инспекцию. Проверяет содержимое массивного комода, перебирает картонные коробки, расползающиеся от сырости, и, наконец, останавливается на пыльном кожаном чемодане, который стоит у стены, будто ожидая своего часа.

— Пока вы любовались ретротехникой и наскальной живописью, я обнаружила по-настоящему ценный артефакт, — рапортует она, указывая на поклажу. — Стоит проверить.

Даша протискивается вглубь, склоняется над чемоданом, расстегивает его и принимается перебирать содержимое. Я знаю, что внутри — мы с Августом уже перерывали собственность Анфисы: платья, книги, вязание. А пленку из фотоаппарата мы забрали, чтобы проявить. Тем не менее Бабочкина достает предмет, до которого наши руки не добрались: ковыряться в чужом белье при владельце «Усадьбы» как-то не пристало, ну а после нам уже было не до «наследия» Ланиной.

В Дашкиных руках появляется тетрадь с плотной обложкой. Бабочкина безынтересно принимается листать страницы и причитать:

— Эх, никаких зацепок. Тоже «антиквариат» какой-то: рецепты, списки покупок, календарь. Чей-то бывший бортовой журнал.

Мы с Августом одновременно открываем рты. Он, правда, тут же замолкает, предоставляя мне возможность высказаться первой.

— Мы когда-то возились с одним делом, у которого истек срок давности, — поясняю я. — Этот чемодан принадлежит девушке, которая пропала без вести. Мы пытались сдвинуть несуществующее расследование с мертвой точки и хотели передать наработки в архив. Август, если ты не против, я бы забрала чемодан. Попытаюсь покопаться в уликах в свободное время.

Август хмыкает:

— Прекрасный способ разнообразить досуг. Может, и «луки» какие-то новые подберешь для своих «сессий».

— Ой, чья бы корова мычала! Вот уж кому не мешало бы образ сменить, прежде чем светить своей физиономией в телевизоре, так это тебе, умник!

Бью в самое больное место. Я прекрасно понимаю, что Август изводит себя из-за того, что одна нелепая оплошность выдала пятилетнюю конспирацию. Он натянул балаклаву, спрятал лицо, но не смог скрыть почерк профессионала — и этого хватило, чтобы спалить убежище и потерять семью. Я знаю все это. И все равно не могу удержаться от удара ниже пояса.

Вижу, как он закрывает глаза и делает характерное движение: хочет коснуться не то сердца, не то дырки, оставшейся на месте души. Конечно, он никогда не простит себе промах, даже если мы найдем Аллу в целости и сохранности и беспрепятственно заберем Юлика. Голицын будет нести этот крест до скончания своих дней.

Итогом моего выпада становится рефлекс, выработанный годами: Август достает глюкометр. Адреналин от нашей перепалки ударяет в кровь, и теперь необходимо проверить последствия. Я сожгла его последние нервы.

— Стоп-стоп, тайм-аут, — жалеет Августа Витя и влезает между нами. Он подносит фонарик ближе, помогает посветить на прибор. — Давайте тогда решать, куда отправимся дальше. Служебная машина у меня всего на пару дней, надо успеть объездить все закоулки.

Даша решительно встряхивает плечами:

— Нам нужна помощь полиции. Напишем заявление!

— Исключено, — отзывается Август, его прибор тем временем сообщает о скачке глюкозы. — Если в органах засвечусь я или Вера, отец выйдет на нас в два счета.

— А если мы с Витей? — напирает Бабочкина.

— Начнут копать, откуда у вас информация, каким образом вы с мамой знакомы, и все равно выйдут на нас. Просто днем позднее, — сопротивляется Август. — Да и вообще, любые третьи лица вызовут у органов подозрение.

Наступает тишина. Витя смотрит в пустоту.

— Особняк пуст, полиция мимо. Не может же это быть тупик? — задает он вопрос, который застыл у всех на устах.

И тут мой взгляд снова скользит по чемодану. Мы проверили не все адреса.

— Знаете, — говорю я почти шепотом. — Кажется, у Дениса есть еще недвижимость в поселке.

Лица ребят вытягиваются.

Дома, пока мы быстренько варганим ужин, Август делает себе укол инсулина. Прежде чем приступить к трапезе, нужно погасить последствия всплеска адреналина.

Когда вкуснейшие Дашкины блинчики, приготовленные с использованием Витькиных яиц, делают всех добрыми и сговорчивыми, я выношу в зал самодельную папку. При суховатом участии Августа я подробно пересказываю Даше с Витей все детали псевдорасследования. Холодильник, как типичный сорванец, выросший в соседних окрестностях, тут же радуется ожившим байкам:

— Ого! Сколько еще городских легенд ты собираешься воскресить?

— Надеюсь, больше никакая из них не обретет плоть и кровь, — сетую я.

— А ты слышала про кладбище домашних животных за «Тихой рощей»? Когда расквитаемся с вашими передрягами, можем взяться за новое дело!

— Ой, Вить, не начинай, — отмахиваюсь я, и он заметно сникает. Уже вообразил себя охотником за привидениями.

Меня приободряет озвученная им мысль о «финале» передряг. Хочется верить, что все наладится: Алла окажется в порядке, Юлик вернется к семье, и все они укатят назад в свои Штаты — да и Августа заберут, глаза б мои его больше не видели.

И вот тут сердце предательски сжимается. Где-то глубоко внутри, на уровне подсознания, я бесконечно рада видеть его кислую мину на своей кухне, даже невзирая на едкие выпады. Да и вообще, с чего я, собственно, ждала радушной встречи? Он не знает, какие подвиги во имя его благополучия я совершила, и не ведает о мытарствах, которые стали последствиями этого геройства. Пять лет назад он взял на себя смелость и принял единственно верное для нас обоих решение — отпустить друг друга. Ведь мы не могли не то что поговорить — у нас не было шансов когда-либо встретиться. На что я вообще надеялась?

Достаю фотографии, на которых запечатлен день приобретения Денисом Голицыным помещения под студию-театр, и пускаю по кругу. А сама думаю, что надо найти время полистать ежедневник Анфисы. Это наверняка кладезь улик.

— Ныне это — магазин «Девятый», — комментирую я, пока ребята по очереди разглядывают снимок. — Я знаю, что управляющий наведывается в лавку раз в два месяца — это тощий человек с нездоровым цветом лица. Но он не владелец, а посаженный ревизор, который следит за успехами точки. Еще пять лет назад я пыталась копнуть в эту сторону, но уперлась в схему номинального владения — многоступенчатого процесса, когда истинного хозяина скрывают за цепочкой подставных фирм и лиц. От всех, включая поселковых старожил, настоящий покровитель «Девятого» был засекречен.