— Прагматичная. — Его губы искривляются в новой усмешке. — Нравишься ты мне. Всегда нравилась.

Дрожь в коленях усиливается, но голос все еще мне повинуется. Чувствую, что пальцы сильнее сжимают бумагу, а на оборотной стороне проявляются влажные отпечатки.

— Я же вижу, вы человек порядка, педант. Любите, чтобы все по регламенту, а каждое серьезное решение должно быть скреплено документом.

Он принимает из моих рук бланки, и я в последний раз бросаю взгляд на столь старательно выведенные строчки. Сейчас вся надежда на них. Текст струится ровными линиями, поля соблюдены, формулировки выверены до малейших деталей. Каждый пункт имеет вес и значение.

— Это деловое предложение, Денис Юрьевич. Внизу не хватает вашей подписи.

Голицын неспешно извлекает из нагрудного кармана тонкий футляр. В этих простых жестах — раскрытии дужек, протирании стеклышек — вдруг проявляется что-то почти человеческое. Он надевает очки, а те тут же съезжают на переносицу и вынуждают его недовольно фыркнуть. Ворчливо он подправляет их, и на секунду кажется, что этот уставший мужчина средних лет не имеет ничего общего с тем хищником, что смотрел на меня мгновение назад. Как будто болезнь его души отступила, оставив в свете фонаря лишь измотанного дядюшку, сосредоточенного на листе бумаги.

Он кивает, бормочет что-то невнятное, ведет пальцем по строчкам. В этой сцене нет ни угрозы, ни насмешки, он поистине увлечен чтением.

— Интересно, — произносит он наконец. Его голос звучит задумчиво, почти уважительно. Он отрывает взгляд от бумаги и изучает меня сверху вниз. Так оценивают скаковую лошадь перед покупкой. — Дорогое платье, добротный крой. Ты из девушек, принадлежащих определенному кругу.

Я машинально поправляю юбку, и этот жест — нервный, выдающий внутреннее напряжение — он, вероятно, считывает как привычку следить за внешним видом.

— Формулировки… — продолжает он и щелкает пальцем по листу. — «Обязательства сторон», «санкции за неисполнение», «конфиденциальность»… Это не реферат. Это правовой документ. Пусть примитивный, но структурированный. Юридический факультет? МГУ или МГИМО?

Стою столбом, не знаю, как реагировать, но в одном уверена точно: он принял меня за богатенькую зазнобу вроде Насти, и мне это на руку. Нужно держать марку. Поднимаю подбородок выше.

— И со стволом обращаться умеешь, — вспоминает он наше недавнее знакомство, будто пазл собирает. — Не тряслась, прицел держала уверенно. Не каждый мой подчиненный так сможет. Из военной семьи? Как говоришь звать тебя?

— Там все написано, Денис Юрьевич.

— Венера Добронравова, — зачитывает он мою фальшивую подпись.

Я как следует подошла к вопросу выбора инициалов: прошерстила списки «Форбс», теневые форумы и отчеты благотворительных фондов. Венера Добронравова — фигура из закрытого общества, члены которого не мелькают в сводках светской хроники, а их облики — дело государственной важности. Голицын никогда не видел ее лица и не увидит. Социальная реальность, в которой Денис господствует, на несколько десятков иерархических ступеней ниже. Эти миры не переплетутся случайно. Логика моего плана железная: безликая ровесница — идеальный двойник.

— Слыхал о таких. Думал, за границей живешь, а ты, оказывается, патриотка? Уважаю.

— Взаимно, — ответ срывается с моих уст точно плевок. Хочу, чтобы Голицын четко осознавал, что ни о каком почтении речь не идет.

— Ну надо же, — вдруг громко усмехается он. Этот звук, короткий и сухой, похож на треск ломающейся кости. — Мой-то сопляк! Тише воды, ниже травы… Каков, а? Так со стороны и не скажешь! Сидит себе, в книжках ковыряется, на коньках катается, глазки в пол опускает. А какие женщины на него бросаются! Сначала Настасья — штучка с характером, твоя приближенная, я полагаю? А теперь… вот ты. И что же такого вы все обнаружили в тщедушном молокососе? Любопытно. О времена, о нравы.

— Вам ручку одолжить? Или своя найдется? — холодно подначиваю его. Нельзя, чтобы сейчас он сорвался с крючка.

Прием срабатывает. Денис вытаскивает из внутреннего кармана дорогую перьевую ручку, бросает на меня разгоряченный взгляд, а затем, подложив плоский очешник под бумагу, уверенным, размашистым почерком выводит на обоих экземплярах свою подпись.

— На. — Он протягивает одну копию, и его пальцы на миг касаются тыльной стороны моей ладони. Чувствую обжигающую волну тошноты. — Требования в срок и в полном объеме, Венера. Если думаешь, что прислуга твоего папашки могущественнее моих людей, сразу скажу: ошибаешься. А за ошибку поплатятся все поколения. Готовь оброк через год, в это же самое время. — Он вдруг мягко касается моей руки, потирает онемевшую кисть шершавыми пальцами. До того, как меня вывернет на его дорогущий костюм, остаются считанные секунды. Держусь до последнего. — С тобой приятно иметь дело, сработаемся. Я обязуюсь выполнить ряд запрошенных тобой положений.

Он еще раз окидывает меня пронизывающим, собственническим взглядом, но теперь в нем читается не одно только обладание — в нем интерес и некое подобие признания. Я равный игрок, достойный противник.

— До скорого, Венера. Время пролетит быстро, оглянуться не успеешь, — бросает он через плечо, поворачиваясь к паркующемуся у тротуара автомобилю премиум-класса. Шофер открывает дверь. — Меняй маршрут, едем на Москву. Ровно на двенадцать месяцев я здесь персона нон грата.

Габаритные огни длинного черного седана скользят по асфальту, описывают дугу на повороте, а после исчезают на шоссе в направлении столицы. И только теперь мое тело начинает реагировать: кожа покрывается испариной. Я опускаюсь пониже к земле на случай, если начну терять сознание, стараюсь восстановить дыхание. Он купился, принял иллюзию за чистую монету.

Дрожь начинается где-то глубоко внутри, но быстро пробирается наружу. Спазмы сотрясают ребра, воздух с трудом циркулирует по сжатым путям. Я делаю объемный вдох, и он звучит как всхлип, делаю выдох — он похож на болезненный стон.

В глазах темнеет, я окончательно опускаюсь на колени, наклоняюсь вперед и только и успеваю отложить «договор» подальше. Желудок сжимается в тугой узел, а вместе со следующим спазмом наружу выплескивается все мое отношение к ситуации. Контракт подписан, и теперь моя душа принадлежит дьяволу.

— Дура.

Сильные руки подхватывают меня под мышки и плавно водружают обратно на ноги. В глазах все еще плывут черные пятна, но я различаю профиль Седова. Одной рукой он придерживает меня, другой расправляет бумагу и подносит к глазам. Читает быстро, его лицо почти не меняется, только губы сжимаются плотнее.

— Ну что за поколение выросло! Думаете, что бессмертные?

Взгляд перестает блуждать по строчкам. Седов замирает на середине текста, затем медленно возвращается к началу. Лицо не смягчается, но из него уходит та вспышка негодования, которая обрушилась на меня в самом начале. Тяжелая дума накрывает его с головой.

Спустя мгновение он коротко щелкает языком, будто хочет поставить точку в разразившемся внутреннем споре. Пальцы разглаживают помятый лист, глаза впиваются в мое лицо.

— Безрассудство… Запредельный риск, — говорит он тихо, почти себе под нос. — Но с этим можно работать.

Несусь по лестничной клетке, перепархивая пролеты и перепрыгивая по две-три ступени за раз. Распахиваю подъездную дверь, и меня накрывает волной горячего воздуха, пропитанного сладким ароматом жасмина. Так пахнет утро, с которого начинается новая жизнь. Так пахнет свобода. У меня есть ровно год. Целых триста шестьдесят пять дней для того, чтобы все предусмотреть и продумать наперед. Но главное — я не одна. Полковник Седов сказал, что условия составленного мной контракта дают делу лазейку.

Август разбудил меня сообщением: «Твое пророчество, кажется, сбылось. Жду у нашего места». А после я только и успела, что заглянуть в комнату мамы — убедиться, что визит к немощной дочери она отложила, плеснуть в лицо ледяной водой и натянуть на пятую точку первые попавшиеся шорты. Даже зубы чистила в турборежиме, не могла оттягивать встречу ни на мгновение. Хоть мы и расстались каких-то часов десять назад, я уже соскучилась.