— Каких еще постояльцев? — хрипит Бабочкина.

— Кого-то удерживали в этом подвале в конце девяностых. Засечки сообщают о том, что последние дни пребывания узника датируются августом двухтысячного года, — я прокашливаюсь. — Это месяц рождения нашего Сахарочка, если что. А еще мы нашли вот такую запись.

Достаю телефон и показываю ребятам фотографию послания, нацарапанного на штукатурке. Наблюдаю, как глаза Дашки расширяются, а Витя принимает закрытую позу, старается сдержать эмоции в узде.

Добираемся до дома в молчании. Уверена, каждый прокручивает в голове варианты слов, которыми можно было бы поддержать Августа, но о чем думает сам Голицын, боязно даже вообразить. Конечно, надпись, оставленная рукой неизвестного автора, — это вовсе не повод всецело отметать незыблемые факты: так или иначе, Алла растила Августа в абсолютном принятии и безусловной любви со своей стороны. Но и содержание улик, найденных нами сегодня, тоже нельзя оставлять без внимания. Шутка это чья-то, ловушка, расставленная Денисом, или нечто большее — все это нам предстоит разузнать.

Заводим с Бабочкиной разговор о размещении по комнатам этой ночью. Витьку решаем положить на кухне, поближе к ненаглядному холодильнику, сами ляжем в Дашкиной комнате, а Августу выделим отдельные покои, чтобы он мог как следует отдохнуть.

Отыскиваю в шкафу мужскую футболку — пошире и попросторнее. Этого добра навалом, благодаря презентам Бабочкиной на всевозможные праздники. То же дело обстоит и с пацанскими баскетбольными шортами. Дополняю набор самым пушистым, новеньким полотенцем и все это вручаю Августу.

— Какая-никакая пижама. — Чуть кокетливо наклоняю голову. — Хоть некоторые части твоего тела окажутся прикрыты.

Выдавливаю из себя подобие дружественной ухмылки. Август принимает комплект, благодарственно кивает и с удивлением разглядывает мое лицо.

— Улыбка очень тебе идет. — Он протягивает руку и, как в юношестве, треплет меня по голове. Волосы тут же наэлектризовываются.

— Август, я рада, что мы успели поговорить. Главное, чтобы ты понимал: я не жалею о поступке в аэропорту. Ни тогда, ни сейчас. Да, мысль о девушке, которую ты встретил сразу по переезде в другой город, ранила меня, но знаешь, что было важнее? Твердая уверенность в твоей безопасности.

Он поджимает губы и чуть насупливает брови. Если раньше он хмурился подобным образом, я набрасывалась на него с поцелуями. Способ безотказно помогал стереть с его лица кислую гримасу. Теперь я этого сделать не могу, так что просто наблюдаю, подавляя порывы нежности.

— Вер, впервые после переезда в США я заговорил с особой женского пола лишь спустя год. И чтобы ты понимала — это была психолог. — Он опускает глаза в пол и чуть прокашливается. — Я не буду лукавить, что по истечении лет у меня не появлялись девушки. Но все эти отношения были рассчитаны на одну ночь. С чего ты взяла, что я был с кем-то близок?

Я надуваю щеки и громко выдыхаю.

— Седов сказал. Он также передал от тебя одну-единственную весточку: напутствие, чтобы и я себе кого-то подыскала.

— Понятно. Они с мамой соврали нам обоим.

Не знаю, куда себя деть, топчусь на одном месте, зачесываю волосы за уши, поднимаюсь на носочках. Негативные эмоции наполняют чашу, но здравый смысл позиций не сдает. Алла с полковником хотели защитить нас от безрассудных и импульсивных решений, на которые способна молодая и влюбленная кровь.

— Ни в чем не могу их упрекнуть. — Я набираю полную грудь воздуха. — Старшие намеренно учили нас жить друг без друга. Хочется злиться, конечно, но логика в их действиях была.

— Я не знаю, что сказать, Вер. Мне очень жаль.

— Ладно, иди освежись и располагайся поудобнее. Утро вечера мудренее. — Я начинаю пятиться и разворачиваюсь, пока не поддалась порыву чувств и не ринулась осыпать его ласками.

По пути в спальню сую нос в кухонный проем: ба! И что я вижу: Витя с Дашей угнездились на крошечном надувном матрасе. Да, эти двое смогли бы пережить крушение «Титаника». Не то что Джек и Роуз! Выключаю в коридоре свет, чтобы не мешал голубкам, и заваливаюсь в Дашкину кровать. Я так вымоталась за сегодняшний день физически и эмоционально, что сон накрывает меня в одночасье. А спустя какое-то время меня накрывает еще кое-что: теплая, тяжелая рука, пахнущая гелем для душа.

Я не знаю, сон это или реальность, но на всякий случай стараюсь не пробудиться. Я не забыла, как мое тело отзывается на прикосновения Августа.

Открываю глаза и обнаруживаю себя в той же позе, в которой и провалилась в сон, — на боку, поджав колени. Сразу же ловлю себя на мысли: «Не помню, когда в последний раз я спала столь безмятежно». Следом подмечаю еще одно ошеломляющее открытие: «Мои ноги не замерзли! За всю ночь ни разу не поежилась от привычного озноба. Кто-то меня согревал…»

Лежу неподвижно, изучаю сложившийся набор чувств и ощущений, которыми внезапно оказалось преисполнено сердце. Осторожно, почти не дыша, поворачиваюсь на спину — кровать пуста. Сердце екает — не то от облегчения, не то от досады. На смену недоумению сразу приходит другая волна — стремительная и всепоглощающая потребность увидеть Августа. Прямо сейчас.

Я выпрыгиваю из кровати, на одном дыхании вылетаю в коридор, а оттуда несусь в кухню. Крошечная каморка уже изобилует ароматами кофе и подсолнечного масла. Даша с Витей копошатся у плиты.

— Проснулась, наконец?! — приветствует меня Дашка, оживленная до неприличия. — Пушкой не разбудить было! Иди скорее поднимай с кровати своего сахарного принца, глазунья стынет.

Я стучу в дверь своей же комнаты — робко, почти неслышно. И ответа, соответственно, не получаю. Вхожу. Кровать заправлена ровно так, как я ее оставила вчера, постелив Августу свежее белье. На стуле, формируя идеальную стопку, пристроились пижамка и полотенце, что я ему выдала. На письменном столе обнаруживаю разложенную папку с моим «несуществующим» расследованием. Поверх рукописной картотеки лежат фотографии, сделанные Анфисой летом девяносто пятого. На самом верхнем снимке запечатлена традиция Ланиной и Димы Голицына — встреча заката у воды. Все, что мне поведала баба Нина, помню будто вчера.

Мне начинает казаться, что сердце стучит неровно. Иду к ванной комнате, но уже знаю, что в ней никого нет: рычажок смотрит вниз — свет выключен. Тем не менее все равно стучу, а после заглядываю внутрь — пусто. По инерции возвращаюсь в комнату Даши, хотя понимаю бессмысленность сего мероприятия — Августа там тоже нет. И вот здесь меня накрывает волна тревоги.

Тело реагирует раньше сознания: в животе скручивается узел, ладони становятся влажными, а в кончиках пальцев появляется легкая, неприятная дрожь. Тепло, что согревало меня всю ночь, окончательно улетучивается.

Возвращаюсь на кухню и, должно быть, выгляжу со стороны чрезмерно потерянной, потому что Дашка тут же перестает щебетать и впивается в меня взглядом.

— Что еще стряслось? — Ее голос становится серьезным. — Где Август?

Я как-то неоднозначно качаю головой — то справа налево, то сверху вниз — и пожимаю плечами. Витя вытирает руки о кухонное полотенце и заявляет:

— Ну что ж, пойду заводить «Газель».

У холодильника он на секунду задерживается и проводит рукой по месту, где должна располагаться вмятина. На губах проявляется косая улыбка.

— Ну вот, совсем другое дело, — бормочет он себе под нос. Затем поворачивается к нам и говорит уже громко: — Девчонки, след взял! Жду вас в машине.

Шаги Вити затихают по мере того, как он спускается по подъездной лестнице, а Дашка удрученно падает на стул.

— Вот Август дурачок, ну куда он поперся? — злится она. — И где теперь его искать? Вы опять поцапались, что ли?

— Наоборот, — плюхаюсь я на табуретку рядом. — Мы хорошо поговорили. Ни единого оскорбления ни в одну из сторон. Наш личный рекорд.