Хоть Голицын-старший и вручает сыну автомобиль как надменную подачку с унизительным напоминанием о его подневольности, он все же становится нашим убежищем на колесах. Когда двери блокируются тихим щелчком, а радио играет полюбившиеся мелодии, внешняя реальность перестает существовать. Мне кажется, сквозь тонированные стекла и приглушенный свет салона к нам не способно пробиться давление извне. Пока Август за рулем, а я рядом, на пассажирском сиденье, нам доступны любые направления, пусть они и ведут в никуда. Ощущаю призрачный вкус свободы.

А вот кто получает настоящую вольную — так это моя мама. Где-то далеко, в Иваново, она наконец-то находит свое простое, глупое счастье в объятьях водителя-дальнобойщика. Она звонит мне все реже, ее голос звучит растерянно и смущенно, но я рада за нее как никогда. Ее война закончилась, она освободилась от предвзятых суждений, косых взглядов и, кажется, даже от меня.

Слышу, как с улицы доносятся гудки: два быстрых, один протяжный. Особый условный сигнал, который теперь звучит нечасто. С начала учебного года наши встречи становятся эпизодическими: мне ежедневно требуются два часа на дорогу в университет и потом столько же обратно. Любые будничные встречи исключены: я едва успеваю за программой. Сразу же после универа я спешу домой, чтобы до утра грызть гранит науки.

Алла настаивает, чтобы я пожила в их московских апартаментах. С Августом… В одной квартире… Ага, как же! Вот тогда мы точно перестанем заниматься: я вылечу из вуза, а он похоронит карьеру. Его график, как игрока молодежки в разгар сезона, и без того представляет собой непрерывную цепь тренировок, выездов и матчей.

Но сегодня он сделал мне сюрприз. Приехал. Не могу дождаться того, чтобы стиснуть его в объятиях. Хватаю телефон, ключи, набрасываю на плечи куртку и выскакиваю на улицу. Август ждет меня, прислонившись к открытой двери железного зверя.

— Ну привет, красотка! — улыбается он, изучая мое взмыленное лицо. — Завожусь… Куда помчимся?

Я останавливаюсь, перевожу дыхание. Наблюдаю, как холодный осенний ветерок треплет его непослушные локоны.

— Приспусти лошадей, Шумахер. Давай просто погуляем? Корни пустишь скоро в сиденье своей машины.

Его улыбка заметно тускнеет — все не может натешиться новой игрушкой.

— Дождь же сейчас польет!

— А ты что, сахарный? Растаять боишься? — дразню его я.

Август делает рывок, скручивает меня и задает игривую трепку, в финале которой я получаю долгожданный поцелуй. После он бросает короткий, почти прощальный взгляд на темно-зеленый капот, отполированный до блеска, и нехотя соглашается со мной:

— Ладно, уговорила.

Слышу звук блокировки замков, а затем его пальцы — теплые, мягкие — находят мои онемевшие кочерыжки.

Мы не выбираем конкретное направление, просто разрешаем ногам нести нас по неказистым закоулкам. Снижаем темп, замедляем шаг, рассматриваем фасады кирпичных многоквартирников — типичную застройку шестидесятых. Их состояние — летопись жильцов. Один подъезд сияет свежей краской, на подоконниках — цветы, у входа — аккуратные клумбы. Другой встречает осыпавшейся штукатуркой и агрессивными надписями, сделанными при помощи баллончиков. Дом — это не стены, а люди за ними и их ежедневный выбор: сохранить красоту обители или махнуть на все рукой.

На фоне тусклого панельного здания возвышается не памятник, а местный арт-объект, ставший настоящей святыней. В это сложно поверить, но ангельская фигура из обрезков металлолома с годами обрела душу. Покровительница сидит на невысоком постаменте, железные крылья сложены за спиной, будто после долгого полета, а ее лицо, намеченное несколькими линиями, обращено к земле. Сейчас, осенью, местные жители, как и всегда, приодели свою красавицу: стальной корпус оплетен гирляндами из атласных лент и гроздьями дикой рябины. Алые, уже прихваченные морозцем ягоды выделяются на сером фоне — зрелище грубое и прекрасное.

Август с любопытством начинает рассматривать стихийный монумент.

— Безымянная стражница, — тихо говорю я, отпуская его руку, чтобы прикоснуться к каркасу. — Ее поставили задолго до нашего рождения. Сколько себя помню, ангел всегда приглядывал за поселком.

— Вот оно, настоящее искусство. — В голосе Августа слышится уважение. — Очарование. От нее веет одновременно печалью и нечаянной радостью.

Воздух тяжелеет. Ветер, до этого лишь играючи шевеливший наши локоны, теперь обретает новую силу: срывает с постамента несколько рябиновых веток, уносит прочь вереницу цветастых лент.

Первая холодная капля падает мне точно на темя, вторая — Августу на щеку. Мы одновременно поднимаем лица к небу и ощущаем на коже тяжелую дробь.

Дождь обрушивается на нас стеной, я хватаю Августа за руку и делаю порыв к спасению под крышей, но он и не думает двигаться с места: заставляет наблюдать, как вода красиво струится по его лбу, ресницам, губам. Так и знала, что поплачусь за шутку про сахар — теперь вымокнем до нитки из-за моего строптивого язычка.

Его пальцы медленно, будто преодолевая сопротивление стихии, касаются моей щеки, убирают в сторону мокрые пряди. Рука скользит вниз, опускается сначала вдоль шеи, затем ложится на плечо и осторожно поглаживает. Чувствую, как под распахнутой ветровкой моя футболка начинает тяжелеть от влаги, однако, вопреки непогоде, мне становится жарко. Обнимаю Августа покрепче, льну к нему всем телом, прислушиваюсь к тому, как учащенно бьется его сердце. Поднимаю голову, закрываю глаза и жду, когда он поцелует меня. Это случается без промедлений: глубоко, властно, решительно. Мои руки ныряют под его куртку, впиваются в ткань пуловера, ощупывают рельефы мышц в надежде уцепиться за них как за якорь. Все вокруг теряет очертания и форму.

Мы растворяемся друг в друге посреди потопа, и, если сейчас в нас ударит молния, я ничуть не удивлюсь. Воздух трещит от напряжения.

Август останавливает поцелуй так же внезапно, как и инициировал. Его взгляд прилипает к моему промокшему до нитки телу, глаза сужаются.

— Вер, прости. Это было тупо. — Он срывает с себя водонепроницаемую куртку, одним порывистым движением укутывает меня и тянет за рукав. — Надеюсь, не простудишься. Давай, бежим!

Мы устремляемся прочь от ангела к темной двери музея. Забегаем в фойе, озираемся, с нас текут реки-ручьи, которые моментально образуют под ногами лужи. Из-за стойки поднимается женщина в вязаной кофте — Мария Георгиевна, в началке она была моей классной руководительницей.

— Вера? Сколько лет прошло, а все такая же тощая. Ну и промочило же вас, голубков!

— Здравствуйте, Марья Георгиевна! Простите за беспорядок, где у вас тряпка? Я сейчас все уберу.

— Не надо, — отмахивается она. — Хоть какое-то дело на сегодня образовалось, а то сижу, к месту приросла. Идите в зал скорее, сушитесь! Там теплопушка.

Мы пробираемся к стендам, влажная одежда тяжело провисает, но от ветродуйки тянет сухим жаром. Жмемся с Августом к ней поближе и не перестаем ржать.

Марья Георгиевна появляется с подносом — два железных подстаканника, сдерживающих пышущее жаром стекло. Чай внутри черный, как смола. Мы присаживаемся на скамью у стены, пьем напиток с ароматом шишек и понемногу согреваемся. Август потягивается, разминает плечи и принимается изучать пожухлые фотографии.

Его внимание привлекает большой стенд «Наш быт в 1990-х». Взгляд скользит по подборке заламинированных снимков и газетных вырезок, среди которых затесался незатейливый кадр: женщины готовятся к смене на заводской кухне. Их фартуки, вероятно, перепачканы свеклой: темные пятна расползлись по ткани в разные стороны. В центре, между ними, — массивное дубовое корыто, отполированное донельзя, а внутри лежит сечка — специальный нож с широким, как лопатка, изогнутым лезвием на деревянной рукояти. На земле в плетеных лукошках — горы белых кочанов капусты, которые из-за низкого качества изображения всем посетителям во все времена напоминали отсеченные головы.